…Билов сидел напротив Васьки с пустой тарелкой и ждал, пока Васька доест и скажет, что делать. А Васька не спешил: во-первых, сам не знал еще, как быть, а во-вторых, ему действительно пережевывать все нужно аккуратно. Что-то живот у него этой ночью вдобавок ко всему заболел по-нехорошему, по-язвенному. Не дай-то бог! Люське он больной — не очень-то, да и вообще…
— Дай спичку…
Билов протянул ему коробок.
— Так… — сказал Васька, ковыряясь в зубах. — Чем же белить-то будем? — И сам себе ответил неприлично.
— Вася! — устыдил его Юля. — Люди…
— Чем белить, говорю? — со злостью повторил Васька.
— Вот чего… — заторопился Глеб, — ты сейчас, это, поедим когда, ящик сколоти побольше. На полозьях…
— Дальше, дальше! Белить чем? Мазать?!
— Гашеной известью, — всунулся в разговор Билов.
— У-у-у!.. — Васька сморщился, как от зубной боли.
— Вася имеет в виду орудия, — перевел Билову Юля. — Квачи, кисти…
— Билов! — Глеб высвободился из-за стола. — Я котлету есть не хочу, скушай… Вы ящик путем сделайте, а побелить — побелим. — Глеб успокаивающе махнул рукой и болезненно поморщился.
Васька встревоженно взглянул на него.
— От лопаты, — заоправдывался Глеб. — Перенапряг вчера… Пройдет временно. Вы ящик-то сколотите, а я сейчас квачи…
У бани, возле самой помойки, Глеб стирал мочалки. «На четыре квача хватит». Отжал их, как белье, положил рядом с шайкой.
— Ты хоть бы в тень встал…
— Зинаида Анатольевна?!
— Голову напечет… Чего это ты? — Зинка удивленно смотрела на мокрые мочалки.
— Для квачей, вот… мочалки… пользованные. — Глеб ногой ковырнул помойную кучу. Из нее фонтаном брызнули мухи. Зацепил одну мочалку и показал Зинке: — Полно…
— Ты еще в нос мне сунь! — отдернулась Зинка. — Оштукатурили?
— Как велели. Теперь белить…
— Васька меня материл?
— Не-е-е, не особенно. Хорошо отзывается. Положительная, говорит, женщина.
— Так уж и положительная? — Зинка тихонько засмеялась. — Глеб, слушай… — медленно сказала она, ковыряя босоножкой песок. — Что, если… Да нет, ничего!.. И шоркнула по песку ногой, стирая наковырянное.
— Опять за мочалками? — спросила бабка-истопница, когда через час Глеб снова появился у бани.
— Нет, теперь по делу — руку парить.
Парить руку послал его Васька. В бане Глеб был один. Минуя ненавистное мытье, он сразу сунулся в забитую влажным серым паром парилку. Сырой, почти на ощупь обжигающий пар шел из трубы под потолком. Глеб, насколько мог выдержать, подобрался поближе к шипящей дыре, пристроил плечо поудобнее и замер, обхватив голову ладонями.
В парилке он продремал с небольшими перерывами три часа. Напоследок решил даже помыться чужим обмылком и постирать трусы. На стирке трусов в мыльную влетела бабка.
— Живой?! Думала, задохся. Вылазь давай. Стирает, главное дело. И там стирал, и здеся!..
— Сейчас я… — Глеб прикрылся шайкой.
— У тебя ведь переодежи-то не было, — сказала бабка, когда он вышел из бани, держа в руках постиранное, и подозрительно посмотрела на него.
— Да я так одел.
— С легким паром! — крикнул Васька весело, потому что и ящик сколотили на полозьях, и известь нашли, и квачи получились — лучше не надо.
— Расческу возьми в джинсах!
Глеб засадил расческу в темя, рванул вперед и начал терзать задубелые пряди, не промытые баней. После каждого чеса он рассматривал расческу, забитую волосами, и с удовлетворением приговаривал:
— Массаж им, а которые слабые, так и не надо. Новые нарастут…
— Какие новые, Глебушка? — иронически заметил Васька. Он лежал, заложив руки под голову, готовясь к последней атаке — побелке. — Тебе жить два понедельника осталось…
— Ничего, — обрывая на себе волосы, приговаривал Глеб. — Я еще молодых обживу… На болоте у себя — на даче сяду на пенсии — лук продавать стану, баню построю… Полешек надолбал — и парься. Я трудовую свою как-то читал: у меня стаж почти к пенсии набран — морские-то год за два идут, — только возрасту не хватает временно…
— Ты хоть помылся, Глебушка? — спросил Васька.
— Мыться, Вась, вредно. Умные люди вон чего пишут. Мол, надо только ноги мыть ежедневно и гениталий. А какой там у русского человека гениталий?.. Так… Не в этом дело. На пенсию надо идти… пораньше… А чего вы разлеглись-то все? Белить приступать надо. Сейчас расчешусь временно.
— Мол, — передразнил его Билов.
Васька подошел к ящику с гашеной известью, помешал.
— На кой хрен его белить? Так серый, будет белый — ну и что!
— У финнов коровники разноцветные, между прочим, я на выставке видел, — подал голос Юля.
— В отношении? — спросил Глеб, пряча расческу с выломанными зубьями в карман. — Каких цветов?
— Расчесочку забыли вернуть, Глеб Федорович.
— Да она, Вась, уже недействительная. Я тебе с денег новую подарю. Каких цветов-то, Юль?
— Да там разные: розовые, голубые…
— А голубеньким, прямо сказать, неплохо, гм… — задумался Васька и посмотрел в небо. — Неплохо…
— Думай, Ананий, думай! — пророкотал Билов. — «Голубой коровник» — Агата Кристи, не иначе.
— Черт его знает… — Васька почесал бороденку. — Белила-то белые…
— Пацаны неумные, — сказал Глеб. — Чернил вон синих в сельпо купи, добавь в известь — любой колер будет временно. Я когда смолоду по строительству халтурил в Ногинске, всегда в побелку или чернила, или синьку для цвета.
Васька уставился в ящик с известью:
— Сколько ж сюда надо?
— Да сколько не жалко. И коровничек будет — любо-дорого!
— Черт! — Васька посмотрел на часы. — В магазине-то перерыв.
— Пока дойти — кончится, — сказал Юля.
— Деньги гони, пацан корыстный.
— Червонец остался…
— Вот и гони. Не жмись для животных.
В ящике цвет побелки получился лазурный, но когда начали белить, Васька сморщился:
— Псивый цвет какой-то. Надо вылить — да по-нормальному… Без экспериментов. Тоже — послушался идиотов!
— Да поверь ты на слово, — взмолился Глеб. — Высохнет — не узнаешь.
— Вась, раз Глеб говорит…
— Тебя не спрашивают, — обрезал Васька Билова.
Глеб постучал себя по груди:
— Раз человек говорит, врать не станет, давай голубым.
Васька сплюнул:
— Черт с вами! Давай!
— А ты, Вась, меня послушаться не хотел, — сказал утром Глеб, выходя из интерната. — Где коровничек-то? Коровник за ночь высох и исчез. Слился с небом. Такой же голубой.
— Лепота-а! — пробасил Билов, и Васька впервые его не окоротил.
— Крышу поставим, и уезжать не стыдно. А то — белый, — сказал Глеб, поднимая воротник штормовки.
Возле коровника бродила Зинка.
— Кто додумался?
— Глеб, — сказал Васька и зло посмотрел на него. — Голубой, голубой…
— Чего ты, Василий, испугался? — улыбнулась Зинка. — Молодцы! Баран с меня. Чернилами или гуашью?
— Чернилами, — пробормотал Глеб.
— Баран с меня, — повторила Зинка и подняла с земли велосипед. — Михайлов!
— Я, — почему-то испуганно отозвался Юля.
— Я на мосту была у Кареева. Там, значит, такое Дело… Там сварщик, ну, этот, который упал… Умер он…
— Иван Егорыч?! — вскрикнул Юля.
— Плохо-то как… — по-бабьи запричитал Глеб. — Думал: оклемается… Ой-ей!.. Когда ж помер?
— Не спрашивала, позавчера вроде… Ханку меньше жрать надо!.. Михайлов должен объяснительную написать, что пьян он был…
— Он не пьяный был, — пробормотал Юля. — Он так…
— Ну, не знаю. — Зинка досадливо поморщилась. — Кареев говорит, пьяный… А тебе-то не все равно: пьяный, не пьяный… Напиши — и все. Богдышев! — Она поманила Глеба в сторону. — В одиннадцать к коровнику подойдет машина. За сайгаками поедешь, понял?..
— Понял… — непонимающе глядя на нее, пробормотал Глеб.
— Чего смотришь? Не хочешь, что ли? Так и скажи! — Зинка повысила голос. — Мне эти сайгаки сто лет не нужны!..
— Хочу… — Глеб тупо смотрел в землю.
— Ну и все! — Зинка недоуменно взглянула на него и укатила сердитая.
…В интернате Егорыча не касались. Будто он и не помер. Васька тренькал на гитаре: хоть он уже и доходит, но Асадова поклялся выдолбить и каждый день хоть двадцать минут, но тренькал. Юля лежал на койке, не двигаясь. Каждый раз, когда доплетались до интерната, он залегал, не раздеваясь и не моясь, минут на сорок, лежал с закрытыми глазами и только потом рассупонивался, мылся, подлечивал руки — мазал, массировал…
Билов наконец написал письмо матери: мать заваливала его слезными письмами и даже прислала две телеграммы на имя Васи: что с ее сыном, почему не пишет.
— «Не пишет…» — бормотал Билов, заклеивая письмо. — Тут — еле ноги волочишь… Глеб, ты-то хоть не бухти, чего сопишь?..
— Пыжи забыл. — Глеб вывернул на постель мешочек с охотничьим припасом, ковырялся в нем и ворчал: — Надо-то всего ничего, а нет… А без пыжей как? И сделать-то, главное дело, не из чего, картонки нет… — Он сунул руку в рюкзак. — Реликвию раскурочить временно?.. — Он вытянул из рюкзака солидную синюю книгу в тисненом переплете, повертел ее в руках, прикинул толщину обложки. — Некрасиво, конечно, но чего ж теперь?..
Достав из охотничьего хлама специальный дырокол, Глеб заломил переплет, сунул его в машинку и даванул со злостью. Переплет хряпнул.
— Рехнулся?! — Билов потянулся к изуродованной книге.
На титуле изящным неторопливым почерком было написано: «Глебу Федоровичу Богдышеву, талантливому теоретику и зятю». Дата и фамилия знаменитого академика.
— На столе в кухне оставил… — переживал Глеб. — В целлофан склал, в суете забыл… Это разве пыж?! — Он вертел в руках синий кружочек из-под дырокола.
— Глеб, — сказал Билов, завороженно разглядывая надпись, — ты какое-нибудь открытие сделал?
— Он пулю изобрел. — Васька чуть заметно усмехнулся.
— …Это не охота с таким пыжом! Ну что это! Тьфу!
— Правда пулю? — не отставал Билов. — Какую?
— …Пуля как пуля… — бормотал Глеб. — Стрелять… для охоты. Ее украли временно… Дай книгу-то…