Шаг во тьму. Дилогия — страница 2 из 4

Глава 1 ЧЕТВЕРТЬ

Чертова луна…

Саму ее с кровати пока не видно, но по стене справа вытянулась полоса холодного света. Скоро и сама луна покажется из‑за рамы. С каждой ночью она висит перед моим окном все дольше и дольше, ярче и ярче. Уже не узенький серпик — увесистая половинка.

И с каждой ночью я просыпался все раньше, лунный свет будил меня. Не помогали даже тренировки, если так можно назвать те выматывающие марафоны с железом, которые я устраивал в тренажерном зале.

Два часа утром: грудь и ноги. Час перед обедом: пресс, спина. И три часа вечером: плечи и велотренажер. Каждый день.

Мужики в качалке косились на меня, ухмылялись, хлопали по плечу: полегче, парень. Так мышечную массу не набирают. Надо давать мышцам отдохнуть день, а лучше два…

Верю. Знаю.

Но продолжаю делать так, как делал. Прорабатывать все мышцы за один день, и так ежедневно. И велотренажер. И молотить в грушу. Упрямо, до посинения, до полного изнеможения. До тех пор, пока после вечернего занятия можешь только плюхнуться на скамейку и тупо глядеть в стену, почти достигнув самадхи. Чтобы даже на мысли сил не оставалось…

Первые дни это срабатывало, теперь нет.

Тело подстроилось. Вместо двенадцати часов в первую ночь теперь я спал прежние девять. Раньше лег — раньше проснулся. Чертова луна будила меня.

Ненавижу эти ночные лунные часы, а потом предрассветную маету, когда уже не уснуть. Тело больше не лежит пластом, ошалело переваривая вчерашние перегрузки, не утягивает в сон. В голове свежо, мышцы лишь приятно потягивает, как бывает всегда после хорошей тренировки.

Даже рука почти прошла — чем сильнее нагрузка, тем быстрее заживают все ссадины и ранки. Тело в норме. А вот на душе…

Гош, Гош! Где ты? Почему не звонишь, не заглядываешь?

Неделю сижу, не высовывая носа из города, из дома — только в магазин да в качалку. Восемь ночей дома. Я не лез выслеживать ту суку, но я наделся.

Гош сказал мне сидеть в городе. Это значит…

Я хотел верить, что это что‑то значит. Но девять дней…

Девять дней ни визита, ни звонка.

Не изменил ли Гош своему обещанию — не высказанному, но подразумевавшемуся? И подразумевал ли он вообще что‑нибудь? Или мне только показалось — так сильно я хотел в это верить?

Может быть, это все мне вообще приснилось… Привиделось в холодном свете луны, от которого во рту металлический привкус и никак не улечься в постели. Полоса света толстеет, крадется по стене, подбирается ко мне все ближе…

Слева на столе замигал красный огонек. Кто‑то звонил.

И я даже знаю, кто. Знаю это, не поднимая трубки, не глядя на определитель номера.

Виктор. Старик велел ему присматривать за мной — вот он и присматривает.

Автоответчик перестал подмигивать, но через пару секунд опять замигал. Неутомимо. Минута, вторая…

Ну‑ну. И звонок, и звук я отключил. Хочет слушать гудки, пусть хоть до утра их слушает.

Автоответчик все подмигивал красным огоньком. Виктор не сдавался. Упрямый, зараза. Но я еще упрямее.

Я отвернулся к стене, чтобы не видеть назойливого огонька. Хочет проверить, что я не шляюсь где‑нибудь за городом, чтобы потом доложить об этом Старику и заработать еще одно почесывание за ушком? Его выбор. Его право. Только помогать ему в этом я не собираюсь. Решил выслуживаться, так пусть посуетится. Пусть понервничает, сволочь…

Я лежал, придавленный лунным светом, старался провалиться в сон, забыться, хотя бы просто ни о чем не думать, но это было не так‑то просто.

Если Гош… Если те его слова ничего не значили… Не значат…

Что дальше?

Сколько можно обманывать самого себя и ждать непонятно чего? Хватит! Надо…

Только ведь Старик не шутил.

Но и сидеть сиднем в городе день за днем, год за годом, все жизнь, до самого конца, — не выходя на охоту… Все зная, но ничего не делая…

Хуже всего то, что тут и думать‑то особо негде. Надо лишь выбрать из двух. Всего два пути. Только оба они… Про них даже не скажешь, что какой‑то лучше. Про них Даже не поймешь, какой хуже. Какой сможешь вынести…

Прямоугольник лунного света сполз на пол, за голову, и из‑за рамы показался край луны.

Нетерпеливая, настырная, лезущая в окно — и рвущаяся из‑под терминатора. Уже перевалила за половину. Уже ближе к полнолунию, чем к новорожденному месяцу…

Девять дней…

Может быть, послать все к черту и рискнуть?

Ну не могли же они все это всерьез? В самом деле? Ну не могли же. Не могли…

Это всего лишь угроза. Всего лишь слова, пустые слова. Куда призрачнее снов, что приходят ко мне…

Мальчишка… Я слишком хорошо знаю, что его ждет.

Полнолуние — это тот предел, что отмерен ему. Еще шесть ночей, если считать эту. Пять дней.

И я могу что‑то сделать. Мог бы, если бы не сидел безвылазно, припугнутый. Запуганный. Трус.

Я слез с кровати и стал натягивать одежду. К черту все их угрозы! И к черту Гоша, так и не выполнившего обещания. К черту их всех! Я буду делать то, что могу. То, что должен делать.

Я сунул голову под свитер, но так и не натянул. По стене мазнули лучи фар.

У соседей машин нет. У нашего дома вообще никто не останавливается, кроме меня и наших…

Машина остановилась прямо под окнами. В ночной тишине через приоткрытую фрамугу было слышно тихое бормотание мотора. Хлопнула дверца, шаги.

Приехал Витюша, не поленился. Решил проверить, просто так я не беру трубку, из упрямства, играя у него на нервах, или в самом деле смотался из города. Убедиться решил. Прежде чем закладывать Старику.

Я замер, прислушиваясь. Ага. Угадал. Шаги по лестнице. Сюда.

Тренькнул звонок. Тихонько так, ненавязчиво. Будто тот, кто пришел, уверен, что его ждут, и не хочет перебудить соседей, долго трезвоня посреди ночи. Будто ему уже бегут открывать.

Ну‑ну.

Звонок еще раз тренькнул, но я не спешил. Ничего, постоит.

Звонок коротко тренькнул в третий раз, а потом зазвенел не смолкая. Звук бил по нервам. Я сморщился и натянул свитер. Черт бы его побрал!

Звонок зло трещал, не смолкая ни на секунду, но я не спешил открывать, еще злее звонка. Медленно нащупал в сумраке джинсы. Потом открыл шкаф, нашел чистую пару носков, не спеша натянул и только после этого пошел к двери. Неспешно. Стискивая кулаки, подрагивая от возбуждения, наполнявшего меня. Если он думает, что он сейчас мне что‑то раздраженно гавкнет, а я это тихо проглочу… Я дернул запор, от души рванул дверь, готовый выдать все накопившееся, и — осекся.

Яркий свет коридорной лампочки резал глаза, но этот тяжелый, высеченный из глыбы силуэт трудно не узнать.

— Гош?..

Я поморгал. Посторонился, пропуская:

— Привет, Гош…

Но он не вошел. Лишь разлепил губы:

— Одевайся.

Вид у него был мрачный донельзя, чтобы не сказать — злой.

— Гош, что…

— Быстро.

Я сглотнул. Попытался разглядеть в его лице хоть что‑то, но это был задраенный люк. Глаза — две стальные заклепки.

— Быстрее.

На негнущихся ногах я поплелся обратно в комнату. Виктор нажаловался Старику? Мог?

Запросто, с этого предателя станется. Сказал ему, что телефон не беру, дверь не открываю. И тогда сейчас…

Выволочка от Старика… в лучшем случае. А в худшем…

Я не заметил, как оделся. Оказалось, что я снова стою в прихожей, уже натянув ботинки и застегивая плащ, и пялюсь на Гоша. И мне все больше не нравилось выражение его лица. Может быть, это и не злость — ожесточение. И Не столько на меня, сколько на самого себя — за то, что…

Я облизнул пересохшие губы.

— Гош…

— Пошли, — сказал он. Развернулся и стал спускаться по лестнице.

Едва соображая, что делаю, я кое‑как запер квартиру и побежал следом.

— Гош!

Но он будто не слышал. Молча залез в свой «лендровер» и распахнул изнутри правую дверцу.

Сам не свой, я забрался в машину. Словно под гипнозом.

Если Старик решил, что время выволочек прошло и осталось только…

Мне нужно бежать! Нестись прочь! Выскочить из машины прямо на ходу и бежать!

Но я сидел, оцепенев. Ночные улицы проносились за стеклами — быстро, слишком быстро, хотя Гош и не гнал машину. И впервые мне было неуютно от вида ночного города, скользящего вокруг. Слишком быстро его улицы оставались позади.

— Гош, куда мы едем? — спросил я. Голос показался чужим.

Гош промолчал.

От западной окраины, где стоит мой дом, мы уже добрались до центра и объезжали кремль. Еще два излома стены, и надо будет свернуть влево. Потом перелив улиц спального района, лабиринт гаражей, через пустырь — и дом Старика…

Я не сразу сообразил, что мы пронеслись мимо нужного поворота, объезжаем кремль дальше.

Лишь когда мы повернули прочь от стен на восток, оставляя дом Старика все дальше и дальше, направляясь к восточному выезду из города, до меня дошло.

Я медленно, еще не веря своим глазам, обернулся к Гошу. Он ухмылялся.

— Гош, сукин кот!

Я от души врезал кулаком в его плечо. Но ему это было как укус комара, ухмылка только стала шире.

— На нервах играл, гад! Сразу сказать не мог!

— Дверь будешь веселее открывать, щусенок, — сказал он. — И трубку брать.

— Так это ты звонил?..

Мимо пронеслась заправка, которую я всегда воспринимал как границу города. Гош прибавил. Сейчас шоссе было совершенно пусто, мы стрелой мчались на северо‑восток. К Москве.

— Так ты нашел ее?..

Гош кивнул.

Просто кивнул! Спокойно и деловито. Словно речь шла о том, что его просили заехать в булочную за половинкой черного.

Теперь, когда мои страхи перестали висеть шорами на глазах, я словно заново его увидел.

Я поморгал, отказываясь верить своим глазам. Мне казалось, что я знаю Гоша. Что уже привык к спокойствию и невозмутимости. Но…

Он был свежевыбрит, ежик волос зачесан волосок к волоску — и часа не прошло, как он был под душем. А это значит, что вчера утром — или сегодня утром, как сказал бы нормальный человек, который спит по ночам, — он вернулся с охоты. Найдя ее. Но не пошел делиться новостями. А спокойно лег спать. Потом встал, принял душ, побрился, позавтракал и вот только сейчас, свежий и бодрый, пришел ко мне.

Даже не позвонил вчера!

— Где ты нашел ее гнездо?

Вот теперь Гош вздохнул и нахмурился.

— Ее… — неохотно буркнул он.

— Не понял?.. Ты нашел ее гнездо или нет?!

— Я нашел ее.

Я снова не понял, что он имеет в виду.

Ох уж эта его привычка беречь слова, как слезинки обиженного ребенка! Когда важно, он, конечно, скажет все, что нужно, и так, что все понятно. Но вот когда время терпит, или он считает, что можно обойтись без уточнений, черта с два от него добьешься толкового ответа!

— Что значит — ее? Ты ведь искал их по машине, так? Нашел машину? Нашел ее гнездо? Где она живет?

Гош скривился, как от зубной боли, но ничего не сказал.

Мне захотелось еще раз врезать ему в плечо, но я сдержался. Похоже, Гош просто не знает, как ответить на этот вопрос. Оттого и сморщился весь, как печеное яблоко.

Странно…

Гош мог быть рассержен, мог быть зол, мог быть мрачен, но поставить его в тупик доселе не удавалось ни одной чертовой суке.

— А мальчишку? — спросил я. — Его нашел?

На этот раз Гош кивнул. Мрачно.

Та‑ак… И с этой стороны какие‑то неприятности.

Но, по крайней мере, мальчишка еще жив.

— А… — начал я, но Гош раздраженно дернул подбородком, словно отгонял муху.

— Сам увидишь, — сказал он.

Больше я от него ничего не добился.

* * *

Луна опустилась за верхушки деревьев, бегущих вдоль дороги, какое‑то время подмигивала в просветах, потом совсем пропала. Начал накрапывать дождик, превратив дорогу в блестящую черную ленту, а «лендровер» Гоша несся все дальше на северо‑восток.

Эту трассу я знаю отлично. Сколько раз я катался по ней — сначала, пока искал подозрительные места, а потом целенаправленно — следить за домом той чертовой суки…

Съезд с трассы, где я сворачивал, чтобы добраться к ней, я тоже узнал. Мы промчались мимо.

Я поежился. Гош гнал дальше на восток, все глубже в Московскую область. Что бы сказал Старик, узнай, куда мы забрались…

Я с тоской глядел на обороты цифр в счетчике. Верста за верстой, все ближе к Москве. Прям хоть задний ход давай… Я покосился на Гоша, но он смотрел вперед.

— Гош, нам еще далеко?

Он дернул плечом, поморщился, но ничего не сказал. Сам все прекрасно понимает. Может быть, в чем‑то Старик и преувеличивает опасность чертовых сук, обитающих в этих местах. А может быть, не так уж и сильно преувеличивает…

Я плотнее запахнулся в плащ и включил обогрев: мне вдруг стало холодно.

«Ровер» сбросил скорость, замер на перекрестке, хотя вперед был зеленый. Съезжаем? Наконец‑то!

Все‑таки не у самой Москвы, и то спасибо… Но нервы не отпускало. Съехали с трассы — значит, теперь близко.

Фонари вдоль дороги стали чаще, по сторонам пошли домики, потом замелькали панельки — невысокие, еще дремучих советских времен. Но Гош не притормаживал, не приглядывался к перекресткам. По главной улице, совершенно пустой, мы промчались через городок насквозь и снова оказались на шоссе, зажатом между лесными скелетами.

Я чувствовал — уже близко.

Сейчас свернем и начнем забираться в глушь… Чертовы суки всегда живут в глуши, подальше от людей. Впереди показалось ответвление, я указал Гошу рукой, чтобы не пропустил и сбросил скорость, но Гош только мотнул головой.

Следующий съезд мы тоже миновали.

— Далеко еще, Гош?

— Почти приехали, — сказал Гош.

Почти… Хм… Почти — это значит до следующего съезда, а оттуда уже совсем недалеко… Почти у дороги?

Странно. Все‑таки днем эта дорога должна быть оживленной…

Я всматривался в темные деревья, отыскивая еще один съезд в сторону. Но вместо этого фонари пошли чаще, промелькнула заправка — и мы въехали в еще один маленькой городок.

Ничего себе — почти приехали! То есть еще этот городок проехать, а только после него какой‑то съезд. Вот почему Гош по сторонам особенно не всматривался…

Но вместо того, чтобы промчаться по центральной улице насквозь, Гош сбросил скорость. Свернул вправо. Не на боковое шоссе, уходящее от городка в другую сторону, а на какую‑то мелкую улочку.

Дорога, и до этого‑то так себе, стала совершенно ужасной: рытвина на рытвине. Такое ощущение, что еще от немецких танков остались…

И дома под стать. Даже не панельные, а кирпичные — старые‑старые. В два‑три этажа, редко в пять. Обшарпанные до ужаса.

Мы уже не ехали — ползли. Но даже так машину дергало и подбрасывало, ухало вниз, кидало из стороны в сторону. На ином бездорожье глаже, чем на этой дороге.

Впереди явно нет выезда на шоссе. Такие дороги если чем‑то и заканчиваются, то тупиком, а еще чаще просто растворяются, так что даже непонятно, куда же она вела‑то.

— Гош, куда мы едем?

Ни одна чертова сука не станет жить в городе. Да еще в таком.

— Здесь, — сказал Гош.

Вывернул вправо на обочину, впритык к забору из литого чугуна — старый, тут и там не хватало кончиков старомодных завитков. Заглушил мотор.

— Здесь?.. — тупо повторил я, оглядываясь.

По ту сторону забора чахлые кусты, уже голые. За ними старые тополя, дорожка, пара сломанных скамеек, постамент без бюста — выходит, какому‑то революционеру был. Явно не здесь. Впереди?

Там дорога растворялась в рытвинах, кустиках, березовом молодняке, дальше лес. Слева?

Слева и чуть сзади — Гош проехал мимо въезда, чтобы мы не загораживали, — тоже заборчик, хотя и не литой, а сборная штамповка: пролеты — две поперечины, в которые вдеты прутья. Где‑то погнутые, где‑то и вовсе недостает. Да и столбы давно покосились. Пролеты повело в разные стороны, как зубы при цинге. А за ними…

Я поморщился. Нахохлился. Стало холодно и тоскливо.

Больница. Старая, как и весь этот городок, почти заброшенная. Хотя в некоторых окнах свет горит, но все равно — дом‑призрак. На краю города‑кладбища.

Я поглядел на Гоша.

— Здесь — где?

Городок остался позади. Мы на окраине. Недостаточно глухой, чтобы здесь жила сука. Разве что парк только кажется маленьким, а где‑то в глубине есть какой‑нибудь домик?

Гош дернул подбородком влево. Я проследил за ним взглядом и снова уперся в больничный корпус. Широкий подъезд со ступенями, сточенными ногами, временем и морозами. Ряд дверей. Кривая урна с краю.

Я повернулся к Гошу:

— Это больница!

Гош невозмутимо кивнул, соглашаясь.

— Но… — Я еще раз поглядел на больницу. Потер бровь.

Больница… Никак у меня не складывались воедино чертова сука и больница.

Может быть, потому, что я ни разу не видел ни одной чертовой суки, которая была бы больна. Да что там больна — я их даже старыми не видел. Словно все они, когда достигают какого‑то возраста, уезжают куда‑то… Уходят?

Я поежился. Даже думать не хочется, куда они могут уходить.

— Подожди, Гош… Ты хочешь сказать, что она была здесь ради больницы?

— Ее машина стояла здесь. — Гош дернул подбородком назад. На обочину перед воротами больницы, мы чуть проехали их.

— А сама она? Ты видел, как она входила в больницу?

— Выходила, — поправил меня Гош.

Так… Значит, он нашел машину, когда она стояла здесь. А сука была в больнице…

— Бред какой‑то… Зачем ей больница?

Больница… Какая ей, жабе, может быть нужна больница, когда ее не то что болезни — пули не берут! Подпиливаешь их, чтобы раскрывались в теле, чтобы рана была больше, но даже это не всегда помогает. Если в голову не попал, а жаба сильная, то даже подпиленные пули могут не спасти. Хоть всю обойму в нее всади… Старик уж сколько этих чертовых сук передавил, а спалился именно на жабе.

И вдруг вот такая же вот жаба, а то и не такая же, а еще покруче, чем наши, провинциальные, — и вдруг ей понадобилась больница? Это даже не смешно.

Но даже если и понадобилась. Почему она выбрала эту? Древняя развалюха у черта на куличках. С соответствующими врачами, можно не сомневаться. Почему ее выбрала?

Чертовы суки живут, как им нравится. Берут от жизни все, что хотят. Лучшее. У нее же в подружках паучиха! Ну, была в подружках… С помощью паучихи она могла бы без особого труда получить врачей из лучших столичных клиник. Или из каких‑нибудь швейцарских. Паучихе какая разница, кого хомутать…

Могла бы. Но почему‑то выбрала эту провинциальную развалюху.

Почему?

Я поглядел на Гоша. Гош невозмутимо наблюдал за больницей.

— Ты говорил, что мальчишка жив. Он был с ней?

Гош кивнул.

Та‑ак… Час от часу не легче…

В конце концов, можно было бы предположить, что хотя пули их не сразу берут, но какие‑то болезни им все же страшны… Но зачем ей мальчишку‑то с собой сюда тащить?

Это он заболел? Допустим. Хотя ей он нужен ровно на две недели, до ритуала, а выглядели они с братом совершенно здоровыми, но — допустим. Вдруг простудился, воспаление легких, мало ли… Но почему, дьявол ее задери, из всех больниц она выбрала эту?! Какая тут, к черту, быстрая квалифицированная помощь?!

— А тот усатый? Был?

Гош кивнул.

— Да Гош, в самом деле! Где он был? В машине сидел или с ней ходил?

— С ней.

И он тоже в больницу ходил…

Хм… Может, она все свое с собой возит? Тогда это хоть что‑то объясняет.

— И долго она здесь была?

— Сорок минут, — сказал Гош. Поглядел на меня, нахмурился и на всякий случай добавил: — При мне.

Мне снова захотелось врезать ему. И не обязательно в плечо. Но я сдержался.

Так… Он нашел ее машину здесь. Как именно — спрашивать бесполезно, я из него это и за сутки не выпытаю с его манерой отвечать на очевидные — для него очевидные! — вопросы. Но в принципе понятно. Их, когда он в конторе работал, этому учили.

Главное, нашел. Неделю искал, но все‑таки нашел. Тут, у входа. Сорок минут машина стояла, потом из больницы вышла та жаба с тем усатым водителем, а может, и не только водитель он для нее, — и вторым близнецом. Села и уехала.

— Ты ее выследил?

Гош оторвался от больницы и уставился на меня. Скептически, чтобы не сказать подозрительно.

— Тот мужик? — сообразил я. — Из‑за него? Думаешь, заметил бы?

Гош невесело покивал. Похоже, он того мужика высоко оценил.

— Думаешь, он тоже… из ваших?

Я был почти уверен, что Гош опять кивнет.

Но Гош мотнул головой. Сразу и уверенно. Нет, не из их.

Черт возьми… Все веселее и веселее!

— А тогда чего? — раздраженно спросил я. В самом деле перестал понимать Гоша. — Если тот мужик не из ваших, то чего ты его так боишься?

— Не боюсь, — сказал Гош. — Опасаюсь. Он не из наших, но… — Гош сморщился и замолчал.

— Повадки?

Гош, поморщившись, склонил голову к плечу. Прислушивался к чему‑то в глубине себя, взвешивая.

— Ухваточки, — наконец нашел он ярлычок.

Мне показалось, что он еще что‑то хотел сказать — была у него какая‑то догадка. Но нет. Если и была, Гош не стал ею делиться.

* * *

Я умею ждать.

Но одно дело ждать, когда у гнезда, когда уверен, что рано или поздно она появится… А вот сюда, вернется ли…

Время тянулось невыносимо медленно. Дождик то сходил на нет, то припускал с новыми силами. Потемнели последние окна в двухэтажном доме сбоку от больницы.

Пару раз подъезжали «скорые», санитары утаскивали внутрь носилки. Вышла парочка — судя по специфическому виду, врач с медсестрой после дежурства, — погрузились в старенькую «девятку» и укатили.

Пришагала молоденькая тетка, спешным, но твердым шагом, совсем не больная. Подъехали новенькие «жигули». Выгрузился поджарый молодой человек, уверенно взбежал по ступеням и скрылся в больнице.

Ни чертовой суки, ни ее усатого, ни мальчишки.

Ни просто подозрительной машины.

Ни‑че‑го.

— Во сколько ты ее видел?

— С половины до часу.

Я покосился на приборную панель. Половина третьего. Поглядел на Гоша.

— Уже не приедет сегодня, думаешь?

Гош, конечно же, промолчал.

Я уставился на больницу. Сегодня… А что, если она вообще больше сюда не приедет? Что тогда?

Гош искал ее машину неделю, пока вышел на это место. Что теперь? Еще неделю?

Это будет уже после полнолуния. После жабьего ритуала. Он у паучих в новолуние, у жаб — в полную луну. После полнолуния мальчишка будет мертв.

Слева что‑то двинулось, я обернулся, вгляделся, но по ту сторону забора никто не прятался. За кустами по дорожке задумчиво брел молодой человек, длинноволосый, в черном длиннющем кожаном плаще, лишь носки ботинок со стальными набивками поблескивали из‑под пол. Рядом с ним грустно семенил розовомордый питбуль, в кожаной жилетке и в подобии строгого ошейника наизнанку — в темноте молочно светились хромированные шипы.

Погуляли и ушли.

«Скорые» больше не подъезжали.

Все замерло.

Белесые отсветы в холле за стеклянными дверями, робкий голубоватый из бойниц меж лестничных пролетов и три ярких желтых окна во втором этаже казались ошибкой. Просто забыли погасить свет, когда все уходили.

Еще одно окно горело за углом справа. Самого окна не видно, но вбок на землю падал длинный прямоугольник света. Облепил и пустую клумбу, и голый газон, и косой забор…

Дальше, за забором, когда‑то была дорога в объезд больницы. Ныне такая же символическая, как и сам забор. От дороги остались лишь невнятные куски растрескавшегося асфальта да проплешины щебенки, занесенные землей и гнилой листвой. Не обновлялась с самого строительства больницы, наверно. Скоро кусты, наступающие со стороны леса, съедят и ее останки…

Я поглядел назад. Слева от больницы, между ней и домом, тоже шла дорога. Я думал, это ради дома — отгородить от больницы. Но если и справа от больничного здания была дорога, за него… Куда‑то же она вела?

Если Гош не ошибается насчет усатого, может быть, это и есть ответ?

— Гош…

Гош молча покосился на меня. Я кивнул на дорожку.

— Может, они за больницей встали?

— А въехали как? — спросил Гош. — Мимо нас?

— Ну… С той стороны вроде не лес — так, полоса деревьев. Там вроде метров через сто шоссе проходит?

Если бы мы ехали прямо по той дороге, по которой въехали в этот городишко, выехали бы как раз куда‑то туда. А если ехать в ту сторону еще дальше, то упрешься куда‑то в северо‑западные пригороды Москвы. Не самое плохое местечко, как я слышал. Может быть, чертова сука как раз оттуда и приезжала?

— Там нет съезда, — сказал Гош.

— По карте? — уточнил я. Карты, бывает, устаревают еще до момента составления, особенно у нас, особенно теперь.

— Ножками, — сказал Гош. — Вчера.

— А если…

— Посиди, — сказал Гош и вылез из машины.

— Ты куда?

Но он уже захлопнул дверцу, лишь дернул рукой, чтобы я не высовывался.

Обошел машину, протиснулся в решетку парка — возле столба, где литье то ли скололось, то ли лопнуло от зимних морозов. Пошел выгуляться до ближайших кустиков…

Но Гош прошел мимо кустика, прошел и мимо второго. Пересек дорожку и ушагал в глубину парка, потерялся в сплетении голых ветвей и темноты.

Чертов Гош! Весь он в этом — вот так вот взять и уйти, не предупредив! Ничего не объяснив. Ни куда пошел, ни когда вернется. А что, если эта сука прямо сейчас приедет?

Но она не приехала.

Гош вернулся, плюхнулся на сиденье и вздохнул.

— Ну и куда ты ходил?

— Подозрительный он был.

— Тот парень?

Гош не ответил. На очевидные вопросы он не отвечает, особенно когда в плохом настроении.

— И чего ты там нашел?

Гош вздохнул и завел мотор.

* * *

В зеркалах заднего вида светлело небо, уже подступал рассвет, когда мы добрались до Смоленска.

До дома он меня не довез. Приткнулся к обочине сразу на въезде в город, дернул головой, чтобы выматывался.

Может быть, и правильно, что решил выкинуть меня здесь.

Машина замерла, но я не спешил вылезать.

— Гош, ты это…

Я покосился на него. Он глядел на меня и терпеливо Ждал.

Ох, не хотелось мне ему говорить. Как бы не передумал Гош выслеживать эту тварь, если узнает, что здесь не просто запрет Старика, но еще и…

Гош выжидающе глядел на меня.

Я втянул побольше воздуха и выпалил:

— Виктор следит за мной. Звонит, даже заезжал.

Я ожидал хмурых бровей, я ожидал тяжелого вздоха. Мгновенного опасливого прищура, а потом убегающего от меня взгляда… Чего угодно, только не пренебрежительного хмыканья.

— Не понял… Так ты знал, что он за мной приглядывает?

— Мы, — сказал Гош.

— Мы?..

— Мы за тобой приглядываем, — сказал Гош.

Я потер лоб, пока в голове укладывалось.

Чувствуя, как накатывает волна облегчения — и надежды… Гош, Гош, мой надежный Гош! Все‑таки обвел этого пижона вокруг пальца?!

— Так теперь ты за мной следишь?

Гош кивнул. Потом уточнил:

— Сегодня — я.

— А завтра? Вы через день за мной будете присматривать, или он тебя только на день попросил?

— Вместе, — сказал Гош таким тоном, будто опять поправлял меня.

— Вместе — это как получится, что ли? Гош, ты можешь его… ну, чтобы и завтра ты за мной приглядывал?

Гош подумал. Кивнул, не очень‑то радостно.

— Но только так, чтобы он ничего не заподозрил…

Гош поглядел на меня, но ничего не сказал. Дернул подбородком на дверь.

Дрянная погода добралась и сюда. Моросил дождик, но я несся к дому, едва замечая его, — завтра я опять выберусь из города!

Из города — и вместе с Гошем!

Мы выследим тебя, тварь. Выследим. Скорее бы вечер.

Скорее бы ночь.

Глава 2 СВИРИСТЕЛЬ

Луна светила в окно, неотлучная подружка.

Несколько сладких минут я лежал, еще половинкой во сне, под поверхностью яви… Большей частью еще там. Доверчивый, купаясь в теплом ощущении, что все как надо, все правильно…

Потом спохватился и сел в кровати. Уставился на автоответчик. Красные огоньки, зеленые цифры. Уже глубокий вечер.

Выспался я отменно. Сны были, но теперь совсем другие — не было в них того мальчишки, что глядел на меня последнюю неделю… Только это аванс. Я еще ничего не сделал.

Если учитывать, что ехать туда три часа с хвостиком, как раз пора выезжать. А предусмотрительный Гош, с его‑то привычками перестраховщика всегда и во всем, должен был разбудить меня час назад, чтобы я не забыл — будто я мог такое забыть! — и не спеша собрался. Чтобы уже был готов.

Или я так со вчерашнего дня и не включил его? Звонок не звенит, сообщения не принимаются?

Нет. Вон в ряду огоньков темный провал — значит, звонков вообще не было. Странно…

Сквозь приоткрытую фрамугу донесся шелест шин, какая‑то машина разворачивалась возле дома. И я даже знаю, какая!

Пулей вылетел из кровати, дробью заметался по комнате, натягивая штаны, рубашку, носки. Подхватив охотничий рюкзак, высыпался в прихожую, влез в ботинки и как раз натягивал плащ, когда за дверью послышались шаги на лестнице.

Щелкнув замком, я вывалился навстречу Гошу… И встал.

Что‑то я хотел у него спросить, но это вылетело из головы, да и не важно теперь. За дверью стоял Виктор, покручивая на пальце брелок с ключами.

Он глядел на меня, и по его лицу расплывалась ухмылка.

— Немая сцена, — прокомментировал он. — Свиристель, убитый влет подложной далью. Взятый в оборот…

Он поднял руку и ткнул меня пальцем в грудь, освобождая проход. Переступил порог, мягко прикрыл за собой дверь.

Покрутил головой, снова ткнул меня пальцем, отстраняя еще дальше, и прошелся по квартире, заглядывая в комнаты. Покручивая на пальце брелком, вернулся ко мне. Склонив голову к плечу, оглядел и меня.

— Великий заговор людей и книг скрыл истину, чтоб я в нее не вник… Далеко собрался?

— Погулять, — сказал я. — Можно?

— Погулять… — протянул Виктор, разглядывая мой рюкзак. Хмыкнул. — А это зачем?

— Перекусить, если проголодаюсь. Термос, бутерброды. Проверять будешь?

— Ах… Так гулять мы будем не вокруг дома? Дальняя прогулка у нас?

— Точно.

— За город, выходит… — Он покивал в притворном понимании. — Но и не очень далеко? Не до Московской области, я надеюсь?

— Опять в яблочко.

— Угу… — Виктор все разглядывал меня, буравил взглядом, но я держал каменную маску. Он вдруг ухмыльнулся. — Там дождик вообще‑то, Храмовник.

Я пожал плечами. Если и вымокну, его какое собачье дело?

— Ну, что ж… В самом деле! Отчего бы двум благородным донам да и не прогуляться на ночь глядя? Ну, пошли! — Он развернулся, пальцем с брелком прочертив приглашающую дугу, и вышел. — Погуляем…

Он стоял за плечом, с ухмылкой глядя на меня, пока я запирал дверь. Пропустил вперед и, как конвоир потыкивая пальцем в спину, подгонял меня вниз по лестнице. Черт бы его побрал! Если сейчас Гош…

За дверью налетел ветер, полный ледяной мороси. Прямо с крыльца я бодро рванулся вбок, вдоль стены к углу дома… Цепкие пальцы поймали меня за плечо. Стиснули. Подтолкнули к черному «пежо» перед крыльцом.

— Залезай. Вместе покатаемся.

Черт бы его побрал! Если пока мы с ним будет кататься, за мной приедет Гош — станет он меня ждать, или…

Или он вообще не приедет? Собирался бы заехать, позвонил бы.

— Чего замер, Храмовник? — Виктор вопросительно глядел на меня из‑за машины, облокотившись на крышу и все поигрывая ключами. — Или тебе еще и дверцу открыть? А ну лезь, я сказал! Гул‑ляка…

Я вздохнул и полез в машину.

Мотор он не выключал, внутри было жарко, пахло каким‑то восточным маслом — сандаловым? И музыка, как всегда. Очень тихо, чуть громче мотора, но великолепная система держала звук кристально‑чистым и на таком низком уровне. Различимо все, до последней мелочи.

Какой‑то меланхоличный дум. Сначала звуки сливалась в нудную невнятицу, но пока Виктор разворачивался, пока выезжал двориками к шоссе, мелодия раскрылась передо мной. Неспешная, грустная, но — чертовски красивая.

— Что это?

— The Sins of Thy Beloved… Я же тебе давал вроде?

Я пожал плечами. Он мне много чего давал. Все, что они издают и ему сколько‑нибудь нравится, он мне дает. Из этого слушать можно максимум одну десятую. А так, чтобы зацепило, чтобы проникнуться, и того меньше.

— Это их первый, девяносто восьмого… Второй был Побыстрее, но… Нет, не то чтобы плохой. С изюминками, Хотя и иными. Кое‑что даже очень‑очень. Но что‑то потерялось. А потом вразброд пошли и вообще заглохли… Но ты мне зубы не заговаривай, морда рыжая. Ты почему трубку не берешь?

— Кто соглядатаем вызвался, тому и дергаться.

— А‑а, вот оно что… Твоя мстя будет ужасной?

Я отвернулся и стал глядеть в окно, на плывущие ночные улицы. Куда он меня везет, кстати?

Куда‑то на запад. Не к дому Старика. И на том спасибо.

— А прошлой ночью трубку почему не брал?

Я уже открыл рот, да вовремя прикусил язык. Снова уставился за стекло.

Гош сказал, что прошлой ночью Виктор не обязан был следить… но ведь мог?

Мог заезжать. Мог узнать, что я не просто не брал трубку, а меня вообще не было дома. Для того и спрашивает, чтобы на явном вранье поймать?

— Ну так что? — спросил Виктор.

— Гулял.

— М‑м! И прошлой ночью гулял! Это уже интересно… И что же, всю ночь гулял?

— Почти…

Я пытался сообразить, куда он меня везет. Не к Старику и не к себе. Уже окраины города, скоро выезд. Да, куда‑то на запад… Но куда?

За городом он еще прибавил. Машина понеслась по пустынной ночной трассе на полутора сотнях.

— Ну и где же ты гулял почти всю ночь, Храмовник?

Краем глаза я видел его ухмылочку — всегдашнюю его ухмылочку всезнания, что каждый раз выводит меня из себя. Будто знает он что‑то такое, чего мне в жизнь не узнать.

— В лесу, — сказал я.

— В лесу!

Он явно веселился, только я не мог понять, чему.

— А до леса ты как добирался, чудо? Если машина в гараже стояла…

Я глядел на него, пытаясь забраться под маску шута. Он в самом деле проверял гараж? Или блефует? Лучше не рисковать.

— Ножками.

— О, ножками! Так ты, выходит, всю округу тут исходил? М‑м? Целыми ночами тут гулять… Поди каждую сосенку выучил?

Я неопределенно мотнул головой. Понимай как знаешь.

Он свернул с трассы — верст двадцать от города мы уже отмахали. Пока я крутил головой, пытаясь понять, что это за дорога такая темная с обеих сторон, он еще раз свернул.

Какая‑то просека не просека… Машину затрясло. Швыряло из стороны в сторону по разбитой колее, но Виктор упрямо забирался в мокрую темноту, в выскакивающие под свет фар лапы молодых елочек и голые стволы берез.

— А куда мы едем?

— А мы уже приехали. Вылезай.

Я глянул по сторонам. Темнота да невнятные стволы деревьев, ни одного огонька, насколько хватает глаз. Я неуверенно взялся за ручку. Куда он меня привез?

— Эй‑эй! — окликнул меня Виктор. — Рюкзачок‑то прихватывай.

Я взял рюкзак и вылез, пытаясь разглядеть хоть что‑то. Ветер шумел ветвями, дождь застучал по плащу. Я запахнулся покрепче.

— Дверь! — скомандовал Виктор.

Чертов аккуратист… Можно подумать, за те несколько секунд, что дверь распахнута, дождь ему всю машину зальет…

Едва я захлопнул дверцу, тут же тихо щелкнул замок. Через стекло я различил, что он не тянулся к моей дверце. Выходит, блокировал всю машину сразу. Интересно, как он теперь собирается вылезать, не нарушив…

Прошла секунда, прошла вторая, но его силуэт был неподвижен. Он, похоже, и не собирался вылезать из машины. Я подергал ручку, но дверца была заперта. Я не ослышался. Это щелкали замки. Какого черта?

— Эй!

Я постучал в стекло, и оно послушно поехало вниз.

— Ну чего тебе? — сварливо спросил Виктор.

— Так а… — Я мотнул головой назад. В темноту, где ни огонька. — Куда мы…

— Как — куда? Ты же гулять собирался? В лесу? Почти всю ночь? — Он дернул подбородком вверх, требуя от меня подтверждения. Повел рукой: — Лес. Ночь… Вперед! Гуляй не хочу!

— А…

Но стекло уже ехало вверх.

Машина заурчала громче, взвизгнули шины, обдав меня клочьями грязи, и машина пошла назад.

Я стоял, прикрывшись рукой от слепящих фар, а они уползали назад, назад, назад, пока не скрылись за изгибом просеки.

* * *

Оказалось, перчатки я забыл дома. Идти с рюкзаком за плечами и руками в карманах неудобно. Махая — холодно. Сплошное мучение.

Но хуже всего был дождь. Капли холодные и крупные противнее снега. Ветер слизывал с лица остатки капель и последние крохи тепла. Через минуту лицо замерзло, через пять онемело. Особенно скулы, лоб…

Я утирал ледяную влагу со лба и бровей, тер щеки — ничего не помогало. Кожа промерзла, стала чужой. Лоб под кожей, кость, саднило от холода.

И еще колючие лапы елок. Хлестали то справа, то слева из темноты. Ни огонька вокруг…

Минут двадцать я месил грязь, увязая чуть ли не по щиколотку, пока выбрался на дорогу.

Но движения здесь сейчас не было. Вообще. Я брел в полном одиночестве…

Гош сейчас уже там. Только почему, когда выезжал, мне не позвонил — сказать, что с Виктором не сложилось?

Теперь ему одному придется следить. А у чертовой суки тот усатый. Усатый и глазастый…

Я брел час с лишним, пока вышел к трассе.

На обочине встал, скинул рюкзак, с наслаждением расправил плечи, втянул полную грудь воздуха. Наконец‑то! Дошел.

Растирая лицо, дыша на онемевшие пальцы, я стоял и ждал. Когда вдали показались мощные фары и накатил грохот фуры, я вытянул руку. Залитый слепящим светом, стоял, сощурившись, терпел, даже улыбку выдавил, но фура пронеслась мимо, обдав меня тугим ударом ветра.

И вторая.

И третья…

На московской трассе машин должно быть больше, но и там… Не то что днем. Пустынно. Сможет Гош выследить жабу, не всполошив усатого? На почти пустой‑то дороге…

Еще фура прошла мимо.

Дождь все не кончался, а ветер озверел. Здесь он набирал силу вдоль дороги и бил наотмашь. Рвал полы плаща, продувал меня насквозь.

Зубы начали выбивать дробь, я пританцовывал, чтобы согреться, но все это было не то. Нужно настоящее движение. Я подцепил рюкзак, закинул одной лямкой на плечо и пошел.

Медленно брел по обочине, то и дело оглядываясь назад, и выбрасывал руку при каждой машине, — фуры, в это время на этом шоссе только фуры, идущие из Белоруссии с товаром.

Ни одна не остановилась.

Минут пятнадцать я еще пытался поймать попутку. Потом бросил. Представляю, как я выгляжу в глазах ребят, гоняющих фуры: парень в коже, с рюкзаком, бредущий посреди ночи к городу…

Одно дело, когда просятся днем или вечером и у крупного перекрестка. А еще лучше в деревне или поселке. Там ясно. А тут? Человек‑проблема, а вовсе не попутчик для развлечения. Да и дорогу мы с ними воспринимаем по‑разному. Это мне пехом двадцать верст — приличное расстояние. А им — какие‑то пятнадцать минут дороги, на которой часы‑то пролетают, словно и не было…

Я плюнул, продел руку во вторую лямку, поправил рюкзак на спине и перешел на походный шаг. Не замедляясь в надежде, не оглядываясь на эти чертовы фуры, от которых только рев да волны солярного перегара.

Ничего, переживу. Только бы Гош эту суку выследил — по‑настоящему, до самого ее логова…

Выследил…

А что, если ее и сегодня там нет?

Что, если ее и сегодня нет — и завтра не будет?..

Вообще не будет. Тогда что?

Гош искал ее неделю, пока нашел. Что теперь? Еще неделю? Это будет уже после полнолуния. Мальчишка будет мертв…

И кто его знает, что вообще будет после полнолуния. Может быть, после ритуала чертова сука будет благостно сидеть у себя дома — дома, до которого Гош ее так и не выследил! А она будет сидеть там безвылазно. Месяц. Или два. Или год. И ее машины не будет на дорогах. Оборвется ниточка к чертовой твари…

* * *

Усталый и злой я добрел до города только через четыре часа.

Я замерз, зуб не попадал на зуб, а ноги уже ощутимо ныли, но тут уж недалеко. Мой дом всего‑то в пяти минутах от западного въезда.

Я так вымотался, что даже не заметил шум машины, пока она не вынырнула сбоку от меня. «Пежо». Черный.

Полз вдоль тротуара за мной, не обгоняя. Тихо вжикнуло окно, убираясь в дверцу, на меня полились рояльные прострелы‑переливы. В глубине, на водительской стороне, показалось лицо Виктора. Еще и ухмыляется, сволочь.

— Быстро ты, не ожидал… Я думал, у меня еще минут пятнадцать в запасе… Как прогулка, Храмовник?

— Отлично. — Я постарался улыбнуться непробиваемой улыбкой манекена.

Это было легко. Кожа на скулах и губы онемели, лба я вообще не чувствовал.

— То есть понравилось?

— А то…

— То есть готов меня поблагодарить, что я устроил тебе такой праздник жизни?

— Само собой… — Я старался, чтобы моя улыбка не скатилась в жалкую, чтобы оставалась холодно‑благожелательной, как зеркальное стекло.

Кажется, у меня это неплохо получалось. Может быть, потому, что половина мышц едва работала.

Но Виктора мне было не пронять. Его улыбка только стала шире:

— Так, значит, тогда завтра повторим?

Я шумно втянул воздух, но сдержался. Развернулся и пошел прочь от дороги, прямо через кусты.

Уж лучше кусты! Я продрался через цепкие прутья, выбрался к стене, обогнул угол, уже поднимая руку, чтобы поскорее вцепиться в ручку и рвануть дверь, но Виктор был тут как тут.

Тим‑тимкнула сигнализация, щелкнули замки на дверце машины. Он повернулся ко мне. Под мышкой — бумажный пакет с продуктами, на лице — добродушная улыбка, с какой навещают старого приятеля.

— Чаю попить пригласишь?

Господи, как же он меня достал! Остряк недоделанный…

Я ограничился тем, что придержал ему дверь. Пошел по лестнице. Он шагал следом. Вощеный пакет в его руке шуршал от малейшего движения.

Я отпер замки и распахнул дверь. Дохнуло теплом… Хотелось плюхнуться на пуфик в прихожей и минут пять просто сидеть, впитывая тепло и ничего не делая, ничего не думая, только чувствуя, как уходит тяжесть из натруженных ног…

Но следом шел Виктор.

Я взял себя в руки и стал как ни в чем не бывало шустро раздеваться. Виктор с косой ухмылкой следил за мной.

Но когда я шагнул на кухню, чтобы и дальше играть роль гостеприимного хозяина, он остановил меня и подтолкнул в большую комнату, которая у меня одновременно и библиотека, и музыкальная, и кинозал, и гостиная.

— Иди уж, веротерпец…

Все еще стараясь не расслабляться, я уселся в одно из двух больших кресел, краем глаза следя, как он разделся в прихожей, сунулся в кухню… Тут уж я не смог сопротивляться. Я вытянул ноги и расслабился, проваливаясь в мягкие подушки и теплый шерстяной плед. Хорошо‑то как…

Я закрыл глаза, так хорошо было…

Виктор шуршал на кухне, гремел чашками. Зашумела вода, зашипел чайник…

Потихоньку тяжесть отступала, переплавляясь в дрему…

Я встряхнулся и открыл глаза. Сколько я так уже сижу? Минут пять. А то и все четверть часа.

А он все на кухне. Хотя чайник уже отшипел, звякнул и выключился. А он все там… И уже не гремит почти…

Вот чмокнула дверца холодильника, пара секунд тишины, и снова чмок — закрылась. Могу поспорить, ничего он оттуда не достал. Я уже слышал минутой раньше, как он лазил в холодильник. А может быть, и то был не первый раз.

Да и зачем ему в мой холодильник лазить? Видал я, с каким выражением он туда глядел, когда случайно залез…

Минуты через две он все‑таки пришел. С моим самым большим подносом, сейчас нагруженным под завязку. Стал переставлять на столик.

Порезанная ветчина. Шмат севрюги в слезинках и желто‑оранжевых прожилках жира, розетка с икрой. Сыр в зелено‑голубоватой плесени, поломанный на куски багет. Вазочка с виноградом и бутылка его любимого красного. Два бокала.

Он наконец‑то сел в кресло напротив и поглядел на меня. От его веселости не осталось и следа.

Черт бы его побрал! Старик дубль два? Опять будет рассказывать, насколько же это опасно — соваться за пределы области, туда, где мы толком не знаем, на что способны суки?

— О чем гадаешь, Храмовник? Рассказал я Старику о твоих похождениях или не рассказал?

— О каких похождениях?

Виктор сморщился. Играть в прокурора он явно не собирался. Плеснул вина в один бокал, потянулся к другому, но я прикрыл его рукой. Не люблю вина.

Виктор пожал плечами. Заговорил, не глядя на меня, покручивая вино в бокале:

— Ничего я Старику не сказал, Храмовник. Но не обольщайся. Это не потому, что я собираюсь беречь твою задницу. Нет, Храмовник. Не ради тебя я ему ничего не сказал…

— Тогда почему?

— Почему… — пробормотал он и снова замолчал, уставившись в бокал.

А я разглядывал его и никак не мог понять, что у него на душе. Странное выражение…

Там явно была досада на меня, но было и что‑то еще… На миг мне показалось, что ему будто неловко за что‑то…

Никогда его таким не видел.

Виктор тяжело вздохнул, на что‑то решаясь. Покивал сам себе. Заговорил, не поднимая глаз:

— Не в тебе дело, Храмовник. Не только в тебе… Старик… — Виктор опять замолк, но сжал губы, словно делал физическое усилие, и продолжал: — Старику уже пришлось однажды делать выбор, очень тяжелый выбор. Выбирать между тем, что было ему дорого, очень дорого — ты даже не представляешь, насколько! — и тем, что он должен был сделать. Между сердцем и делом. Нашим делом. Понимаешь?

Он посмотрел на меня.

Я неопределенно дернул головой.

— Выбор между сердцем и долгом… И он сделал этот выбор. Вырвал из сердца, выкорчевал из себя то, что было ему дороже всего… Отрубил кусок себя, но сделал то, что должен был сделать. Выбрал долг. А теперь… Теперь ты снова ставишь его между выбором. Тяжелым выбором.

— Выбор… А у меня, у меня разве есть он, этот выбор?..

Но Виктор не смотрел на меня. Он говорил, словно не слышал, уставившись в стол перед собой.

— Но я предупреждаю тебя, Крамер: не обольщайся. Старик любит тебя, для него это тяжелый выбор, но тот был тяжелее. — Виктор кивнул, не поднимая глаз. Сам себе. — Тот был тяжелее. Старик выбрал долг. И в этот раз… — Он посмотрел на меня. — Некоторые выборы тянут за собой другие, Храмовник. Сейчас он тоже выберет долг.

Теперь он не прятал глаз, ловил мой взгляд.

— Тебе, может быть, наплевать на себя, Храмовник. Это твое дело. Но подумай о Старике, Крамер. Ему уже пришлось однажды делать выбор — выбор, хуже которого нет. Не заставляй его делать это снова. Не рви его сердце еще раз…

— Еще раз… — процедил я сквозь зубы. — При чем тут тот раз?! И при чем тут я?! Если бы он не отрезал себе ноги, разве не было бы только хуже?! Ну, месяц бы он еще протянул. Ну, год… Но потом‑то…

Я осекся.

Виктор так смотрел на меня…

Потом покачал головой, отказываясь верить.

— О господи! С кем я разговариваю… — Виктор уткнулся лбом в ладони. Помотал головой. — С каким щенком, господи… Что я ему пытаюсь объяснить…

Он убрал руки, поглядел на меня. Почти безнадежно пробормотал, будто и не мне вовсе:

— Да при чем здесь ноги…

— Тогда о чем ты?

— Ты в самом деле не понимаешь? — Он, прищурившись, смотрел на меня. Кажется, в самом деле пытаясь разобраться, что творится со мной.

На миг мне даже показалось, что сейчас в его глазах есть что‑то такое, чего раньше никогда не было, — настоящее, человеческое. Показалось, что сейчас с ним можно открыться — открыться совсем, до самого донышка, — и потом не пожалеть об этом… Виктор вздохнул и отвел глаза.

— Какой же ты все‑таки еще щенок, Крамер…

— Да о чем ты?! Можешь ты, черт тебя возьми, говорить по‑человечески?!

Но он только обреченно покачал головой. Огляделся, будто что‑то вспомнил. Похлопал себя по карманам.

— Подожди, я сейчас…

Он вышел в коридор, погремел замками и утопал вниз по лестнице.

Вот вечно с ним вот так. Все с ним вот так вот — через одно место! Когда только‑только показалось, что с человеком разговариваешь, а не с шутовской маской…

Через пару минут он вернулся со стопочкой дисков и конвертом. Всегдашний конверт с корсарскими пиастрами; всегдашняя стопочка, их выработка за месяц, ну не совсем все, а что потяжелее и ему самому нравится.

Я глядел на его лицо, ожидая продолжения. Он упрямо глядел на диски.

— Вот на эти обрати внимание, качественный симфо, должны тебе понравиться. Немного девчачьим, правда, отдает, но не совсем попсятно… Вот эти потяжелее, придумленные, но не тупо. Раньше тебе такое не нравилось, но сейчас… Может, дорос уже… Да и ребята реально хорошо играют… Даже тексты не смешные…

Я пропускал все это мимо ушей. Ждал, пока под этой словесной рябью набежит новая волна — настоящая.

Он наконец‑то положил стопку дисков на книжную полку и поглядел на меня.

— В общем, я тебя предупредил. Не лезь из города.

Я мог бы ему сказать, что сегодня он сам меня вывез отсюда, но я видел, что сейчас не время словесных игр.

— Мне бы не хотелось, Храмовник. Хоть в тебе и гонору не по годам, и дурости многовато, но… Не хотелось бы. Все‑таки… — Он поморщился, вздохнул. Пожал плечами. — А главное, Старик тебя любит. Правда любит, дурья твоя башка… Не заставляй его делать это, Крамер. Ему будет тяжело, ему будет больно, очень больно, если до этого дойдет… Но я скажу ему, Храмовник. Я не буду предавать его ради тебя.

Он помолчал, вглядываясь в меня. Проверяя, дошло ли.

— Я не собираюсь играть в кошки‑мышки, Храмовник. Если ты еще раз сдуешь из города, не предупредив, не доложившись мне, куда едешь, я расскажу Старику. А он сделает так, как сказал. Даже разбираться не станет, куда именно ты ездил. Не надейся, Храмовник. Не станет. Он не из тех, кто режет хвост по кусочкам, если ты этого еще не понял. Сделает так, как сказал. Потому что это не игра, Храмовник. Вовсе не игра…

Он шагнул в коридор, но на пороге еще раз обернулся. Почти попросил:

— Не вынуждай меня, ладно?

И он утопал вниз, даже не прикрыв дверь. Я слышал его шаги по лестнице — раздельные и тяжелые, словно не вниз он сбегал, а тащился вверх под непосильным мешком.

Я так и стоял у окна, под приоткрытой фрамугой. Снаружи стукнула дверь подъезда. Тим‑тимкнуло, открылась дверца машины, а потом от души захлопнулась. Шурша шинами по лужам, отъехала машина.

Я доплелся до двери, закрутил замки. Вернулся в комнату.

Севрюга, ветчина, сыр… Нетронутые. Бокал вина, из которого он так и недопил.

Я подошел к полкам. Сдвинул стопочку дисков веером, но это были всё новые названия, ничегошеньки мне не говорившие. Полиграфия, впрочем, на этот раз не подкачала, хоть и корсарская. Обложки оригинальных дисков уменьшились до размеров марок, чтобы всем уместиться, но рисунки хорошо различимы. Этот вот, черно‑белый, с далекими кладбищенскими крестами, совсем не готичными, а деревянными и косыми от старости, даже цепляет чем‑то. Может, потому, что на душе сейчас такие же вот кресты. С него и начнем…

Когда начнем.

Я отложил диски. Не до них мне сейчас.

Заглянул в конверт, пропустил трещоткой пачку купюр. Красненькие наши, серенькие заокеанские. Все скопом ссыпал в мою денежную шкатулку, дно которой уплывало все глубже: не успевал я тратить с такой скоростью, с какой он подвозил. Надо будет сказать ему потом или отдать…

Я от души грохнул крышкой. Двинул шкатулку так, что она скользнула через всю полку и грохнулась о стену.

К черту! К черту это все!

Себя‑то чего обманывать?! Все равно не обманешь…

Я ведь знаю, зачем он приходил. Чтобы облегчить Душу, предатель. Чтобы его предательство теперь стало моейвиной…

Это значит, что он для себя все решил. Действительно Решил. Один раз сунусь из города — и это будет мой последний раз.

Еще хуже был какой‑то обрывок разговора. Не укладывался в голове, все ворочался недобитой змеей… Старик… Его выбор…

Выбор сейчас — это я понимаю. Но что за выбор был тот, другой, первый? О чем Виктор говорил? Ноги? Но нет, тогда не было у Старика никакого выбора. Да Виктор и сам же…

Я замер, осененный новой мыслью.

Или… или он всего лишь играл в откровенность?! Чтобы сильнее меня запугать?

Неохота ему каждый день за мной следить, вот и решил напустить страха. Страха и тумана. Чтобы мог перестать следить за мной, но с чистой совестью. Бросить слежку, но быть уверенным, что я не полезу на рожон. Так?

Вот оно что… Да, в этом все дело. Гош поговорил с ним. Убедил, что они могут приглядывать за мной через ночь, и Виктору вовсе не обязательно тратить на меня каждую ночь, как он пообещал Старику. Оттого с Виктором этот приступ рвения и случился — напоследок?

Надеюсь.

Не собираюсь я здесь сидеть, пока чертова сука — там.

Не могу. И не буду.

* * *

Если только она все еще там.

А если ее и сегодня не было?

Я кружил вокруг телефона, глядя на часы.

Эх, позвонить бы ему на мобильный… Но мобильный у него отключен.

Перестраховщик Гош всех нас заставляет отключать, когда на охоте, — конторская привычка.

В принципе он прав. Работающий мобильный — это ошейник с радиоколокольчиком. Даже когда по нему не разговариваешь. Достаточно того, чтобы просто был включен. Если охрана серьезная, то все, уже спалился.

Человек с подходцем к операторам связи — ну и с головой на плечах, разумеется, и с кое‑какими навыками — сразу заподозрит что‑то неладное: дремучая больница на краю крохотного городка, глубокая ночь, чертова сука занимается своими делами — и вдруг вокруг нее кто‑то нарезает круги. С номером мобильного из другой области. То терпеливо сидит неподалеку, то с одной стороны подползет, то с другой и опять сидит тихо… Тут большого ума не надо, чтобы все сообразить и взять за шкирку обладателя этого мобильного, с номером из Смоленской области.

А ведь могут и не сразу взять, а проследить до города. До дома, до друзей, до всех контактов — до самого конца. Нашего конца…

Силы воли у меня хватило до рассвета. Едва стрелка переползла семь часов, я схватил трубку и набрал домашний номер Гоша.

Гудок. Гудок.

Я сопел, переступал с ноги на ногу, ногтями выбивал дробь из полированного столика — ну давай же, давай же, давай!

Гудок…

Сняли! Ну, наконец‑то!

Я ждал сухого гошевского «да», но по ту сторону о трубку что‑то прошуршало, потом раздался вздох. Неспешный, с сонным зевком, женский… Я оскалился еще раньше, чем услышал голос тети Веры. Мог уже не спрашивать, дома ли Гош. Если бы был дома, взял бы сам. Кто еще будет звонить в такое время?

Он и сам мне позвонит, когда приедет, — только я не мог ждать. Вдруг он решит сначала душ принять и чаю попить? Вполне в его стиле.

Я ходил из комнаты в комнату, щелкал на кухне чайником, чтобы заварить чай, но почему‑то так и не заварил. Мысли скакали. Чайник то все еще шипел, никак не желая закипеть и звякнуть, а то уже слишком давно тишина, и можно бы его еще раз вскипятить, чтобы не едва теплой водой чайные листья заливать…

А он точно позвонит, если приедет? Он ведь может не только душ принять и позавтракать, но и спать лечь. И совершенно спокойно проспать все положенные восемь часов, а только потом мне звонить. Ведь звони не звони, а до вечера все равно никуда не поедешь, верно?

Гош такой. Запросто может и спать лечь…

Шипел чайник, я таскался из комнаты в комнату, небо за окном светлело, а телефон все молчал.

Второй раз моя сила воли прорвалась в половине девятого. Четыре гудка, и снова трубку взяла тетя Вера. Не случилось ли у меня чего?

У меня! Нет, ничего, у меня все просто замечательно… Но пусть Гош перезвонит, когда придет. Сразу же, хорошо? Хорошо.

Хорошо… Ни черта не хорошо! Уж почти день, а его все нет и нет!

Когда зачирикал телефон и определитель выдал домашний номер Гоша, на часах было полдвенадцатого. Выходит, он сидел у больницы до самого рассвета, до последнего. Собственно, он уже мог ничего не говорить.

Глава 3 ИЗНАНКА

— А если и сегодня ее не будет?

Гош вздохнул.

Сегодня мы приехали рано, еще застали луну — как она скользила по верхушкам деревьев. Запуталась в ветвях парковых лип, утянулась под землю… А справа, у больницы, все без изменений. Как и вчера, как и позавчера. Чертовой суки не было.

Приехали рано, а толку‑то? Стрелка часов отмеряла четверть за четвертью, пошла на третий круг…

Приехала «скорая». С мертвой мигалкой. Водитель и санитар неторопливо вылезли из кабины. Водитель, закурив, вразвалочку обошел машину и распахнул задние дверцы, санитар, так же неспешно, побрел к больнице. Скрылся в неприметной дверце слева от ступеней ко входу.

Вышел с каталкой. Вместе с водителем они перетащили на нее неподвижное тело из глубин машины, поправили простыню на голове и повезли куда‑то в обход главного корпуса.

Минут через десять появились — какие‑то странно задумчивые. Погрузились и быстро отъехали.

Я покосился на часы. Стрелка неумолимо ползла вперед, стирая ночь. А чертовой суки как не было… Ну где же ты, тварь?!

В парке появился парень в плаще до пят. Брел, глядя в землю, подергивая головой и плечами в такт невидимой музыке. Сегодня питбуль тащил его вперед, как буксир. Тыкался розовой мордой в кусты по краям дороги. Влево‑вправо, влево‑вправо — как маятник.

Приехала еще одна «скорая».

И третья. Обе с неспешными санитарами.

— Прям эпидемия какая‑то, — пробормотал я.

В прошлый раз за всю ночь была всего одна «скорая», да и та не с трупом. Гош пожал плечами.

— Как вчера, — сказал он, не оборачиваясь. — Пять машин.

— Пя‑ать?

Гош поглядел на меня. Его пять машин не удивляли.

— А тебе не странно? Пять трупов за одну ночь…

Гош молча глядел на меня, ожидая продолжения. Или — смущения, что брякнул глупость. Интуиция интуиции рознь. Пустую «интуицию» Гош терпеть не может.

— Ну… — Я потер ухо. Честно попытался разобраться, что меня смутило. — Нет, ну, правда, Гош. Многовато для такого городка… Сколько здесь, тысяч тридцать живет? Ну, сорок от силы… Шестьдесят лет, двадцать тысяч Дней… Должно быть по смерти‑две в день, плюс‑минус. А тут за два часа уже третья машина. И вчера, ты говоришь, пять за ночь.

Гош склонил голову к плечу, задумчиво глядя на меня. Потом кивнул. Согласился.

— Можно подумать, — сказал я, — их со всего района сюда свозят. В эту развалюху…

Гош покивал, но, кажется, уже не слушал меня, обдумывал что‑то более важное. Может быть, то, как лучше искать жабу. Заново.

Надеюсь, до этого не дойдет.

Стрелка часов неутомимо ползла вперед, небо затянуло, стал накрапывать дождик. Постукивали капельки по корпусу машины, едва слышно щелкала секундная стрелка часов. Круг за кругом, круг за кругом…

Третья ночь, и все впустую. И если честно, если себя не обманывать… Но, черт возьми, как же будет жаль, если мы ее упустили!

Во‑первых, жаба. Жаб искать сложнее, чем паучих. А главное, какая жаба! С паучихой ручкалась, даже ритуал ей помогала проводить. Теперь здесь, в больнице… Что делала? И второй мальчишка…

Для ее собственного ритуала? Но она сама не хуже паучихи может взять то, что ей нужно. А взяла именно того, который у паучихи побывал…

Нет, что‑то здесь не то. Это не обычная одиночка, не тихая отшельница. И если ее найти и на хвост тихонько сесть… Аккуратно, незаметно… Если эту ниточку осторожно размотать…

Гош вздохнул, покачал головой — нет, бесполезно это все — и заерзал, поудобнее усаживаясь в кресле. Потянулся к ключу, но я перехватил его руку.

— Подожди, подожди! Ты что, думаешь — все?..

Гош грустно, но твердо кивнул. Снова двинул рукой, но я повис на ней, как клещ, всем весом.

— Подожди, Гош!

Он поглядел на меня: чего еще?

— Давай подождем хотя бы до рассвета!

Вместо ответа — косая ухмылка. Я сам прекрасно знаю, что это ничего не изменит. Хоть до рассвета жди, хоть до Нового года.

— Но… Можно в самой больнице выяснить! Жабы не паучихи, копаться в чужих головах не могут. Если ей здесь что‑то было нужно, должна была договариваться по‑человечески. Значит, могли остаться какие‑то записи — в регистратуре, карта, видел ее кто‑то… Можно узнать, что ей было нужно! А если повезет, и откуда она сама.

Гош вывернул руку из моих пальцев:

— Нет.

— Но почему?!

— Пока — нет.

Пока… Я внимательно поглядел на Гоша. То усатый ему не нравится, то за тем парнем в парк бегал…

— Думаешь, усатый мог тебя заметить?

— Или уже ловит. На живца.

На живца… Это чтобы мы пошли выяснять внутрь, для чего она там была, а потом тот усатый приедет и осведомится, не спрашивал ли кто‑то об их визите? И постарается сам нам на хвост сесть?

В принципе такое возможно… чисто теоретически. Как возможно и то, что прямо сейчас на нас рухнет метеорит.

Я вздохнул. Иногда мне кажется, у его навыков есть и обратная сторона. Профессиональная болезнь.

— Ты переусложняешь, Гош. Это жаба, не паучиха. У нее всего один прислужник. Может быть, у него и есть какие‑то ухваточки, но с чего ты взял, что он…

— Нет, — отрезал Гош.

Положил руку на ключ, но не заводил мотор. Глядел в боковое зеркало.

Водитель и санитар вернулись к последней «скорой», но не спешили уезжать.

Когда‑то дорога перед больницей позволяла разъехаться, но те времена давно закончились. Слева, вокруг люка водоснабжения, асфальт опал вниз на локоть. Рытвина для «лендровера» не смертельна, но сам люк остался на месте. Вершина бетонного колодца возвышалась посреди ямы противотанковым надолбом. Только с краю другой полосы и протиснуться.

Санитар достал сигареты, водитель зажигалку. Они закурили. Многозначительно косились друг на друга, будто хотели переговорить о чем‑то, да оба не знали, с какого краю подойти.

И слава богу. Пара минут у меня есть?

— Гош…

Он только досадливо дернул головой. Это значит, что больше мне от него и слова не добиться.

Обычно. Обычно не добиться, но сейчас я отступать не собираюсь!

— Гош, ну сам подумай…

Из‑за дома перед больницей вынырнул конус света — яркого белого света, не такого, какой был у «скорых»… Я сглотнул, но, когда машина вывернула из‑за дома и, переваливаясь на разбитой дороге, покатила к больничным воротам, оказалось, что это еще одна «скорая», только другой марки. Поновее.

Ткнулась было в объезд еще не отъехавшей, но тут фары высветили пролом в дороге, машина вильнула и встала позади.

Эта «скорая» и была поновее и выглядела почище. Помоложе были и водитель с санитаром. Такие же опрятные, как и их машина. И даже каталка у них нашлась своя, раскладная.

Но и они особо не спешили. Выгруженное тело с головой не накрывали, но это было именно тело. Уже не человек. Перекинулись парой слов с курящими коллегами — как‑то не очень по‑приятельски, словно в первый раз друг друга видят, вообще просто что‑то спросили, — покатили свежий труп за угол больницы…

Гош нетерпеливо постукивал пальцами по рулю, глядя в зеркало на неспешных санитаров.

— Гош, ну посмотри! Их тут сейчас много, одна за одной, а внутри кто‑то все эти трупы должен принимать, оформлять, возиться… Наверняка там сейчас бардак! Можно и без разговоров с дежурным добраться до регистратуры…

Гош не отвечал, но я знаю его слабое место.

— Гош, ты сейчас перестраховываешься, а тот мальчишка…

Полоснув по мне взглядом — я редко такие видел от Гоша, — он резко дернул ключ и, не дожидаясь, пока мотор прогреется, тут же тронул машину. Не разворачиваясь обратно, а вперед, по остаткам обрывающейся дороги, уходящей под кусты и первые березки.

— Гош, ты куда?..

Не включая фары дальнего света, только с одними слабыми подфарниками, Гош все разгонялся — лес, темный и неразличимый, надвигался, летел на нас…

— Гош!

«Лендровер» резко свернул влево. Перескочил через остатки бордюра, прошел впритирку с угловым столбом забора и понесся по той убитой дороге, что обходила больницу со стороны леса.

Вот как. Решил объехать за больницей, лишь бы не ждать. Закончить спор пусть так, лишь бы не слышать того, чего не хочет слышать.

— Гош, если ты надеешься…

Но тут машину затрясло так, что я заткнулся и стиснул зубы, чтобы не прикусить язык. Гош, не пытаясь смягчать болтанку, гнал машину вперед, вдоль забора. С моей стороны по корпусу били кусты, но он гнал вперед. Темный силуэт больницы слева осел с трех этажей до двух, стал еще ниже, мелькнули горящие полуподвальные окна, и снова — только темная стена да звон ветвей справа.

Гош гнал до угла забора, резко повернул — и тут дернулся в кресле назад, врезал по тормозам.

Мне показалось, что мы неминуемо влетим в высокий бортик, невесть откуда взявшийся посреди останков Древней дороги, но мы успели затормозить.

Потом Гош, снова невозмутимый, недоверчиво хмыкнул.

Я молчал. У меня просто не было слов.

Со стороны больницы толпились «скорые» на раздолбанной дороге, а здесь, на заднике, была широченная площадка идеально уложенного асфальта.

Асфальт возвышался над останками прежней дороги на добрую ладонь — жирный, плотный, совсем свежий. Под слоем воды чернота была почти глянцевой.

Гош осторожно забрался на этот слой — джип жалобно чиркнул днищем и медленно пополз вперед.

Справа, где, по уверениям Гоша, был пустырь, а за ним лесополоса — без просеки, без тропинки, — под склон уходила дорога из такого же идеального асфальта, разрезав пустырь, заросший высокими кустами. Шагов через сто закругляясь вправо. Что там, за изгибом, не видно, но тут угадать несложно.

— Значит, нет съезда напрямую?

— Не было… — пробормотал Гош.

Слева было еще интереснее.

В больничной ограде вырезали длинный кусок, пролета четыре. Площадка свежего асфальта простерлась внутрь больничных земель. Только не к заднему крыльцу морга и не к сарайчику с покосившейся вывеской «ЗАО «Плутолюкс», ритуальные услуги».

Впритык к стене морга было пристроено новенькое здание: малиновый кирпич — плотный‑плотный, под пленкой влаги такой гладкий, что его хотелось погладить, — аккуратненькие ступеньки с резными перилами, металлическая дверь с медной ручкой, крыша из красной металлической черепицы.

Два фонарика по бокам обливали его ярким желтым светом, теплым и праздничным. Черепица будто светилась изнутри. Лужи под фонарями — черное стекло.

Домик‑игрушка. Впритык к стене морга.

— Этого не было, — пробормотал Гош.

Между фонарями даже разлиновали места под стоянку — всего на два места. Одно из них было занято. Черная «ауди». Даже не глядя на номер, я знал, чья эта машина.

Свет фонаря пронзал лобовое стекло, внутри никого. Но Гош все равно прибавил, когда мы поравнялись со стоянкой и яркими фонариками. Словно вылезли из темноты зрительного зала на сцену, под свет ламп, — и черт его знает, кто сейчас на тебя пялится оттуда, куда свет не достает…

Гош быстрее проехал мимо, а когда «лендровер» соскочил с пятачка свежего асфальта, опять сбросил скорость.

Доползли до угла забора, опять налево и тут же вправо, к обочине. Гош затормозил и выключил мотор. Теперь справа был не лес и не пустырь, а дом. Под его окнами вид вполне невинный. Кто‑то из жильцов оставил машину на ночь.

Неприметно, и все видно. Забор из прутьев ничего не скрывал, «ауди» и домик как на ладони. Было бы на что смотреть…

Домик‑игрушка, но со странностями. И дело не только в том, что стоит впритык к стене старого морга. Было и еще кое‑что — окна. Окон не было.

Машина, домик, свет фонарей и — черт его знает, что внутри этого домика.

Хорошо, что ниточка не оборвалась. Нашли.

Но что именно нашли?

Я смотрел на этот домик, и в голове было пусто‑пусто. Ни одной мысли. Все они рассыпались, как зернышки в жерновах.

Один жернов: чертова сука — и вдруг в городе, среди людей. Не робким наездом, а регулярно, основательно. Да так открыто, так нагло…

Второй жернов еще хуже: ну, допустим, чертова сука решилась. Переборола свои привычки, решила справить какое‑то из своих дел здесь. Но как она смогла все это устроить — домик, дорогу, — и всего за каких‑то пару дней? Ведь Гош проверял, не было этого всего. Она организовала. Но как? Одно дело — быстро отстроить домик где‑то на отшибе, где никому нет никакого дела, и совсем другое — в пределах городка, вырубив просеку, снеся часть забора и вторгнувшись на территорию больницы впритык к моргу!

Деньги? Нет, здесь пахло не деньгами. Здесь пахло паучихой.

Выходит, та встреча жабы с паучихой на прошлой нашей охоте не случайность? Здесь опять жаба с паучихой?

И здешняя куда наглее…

А хуже всего то, что совершенно не понять: что им двоим тут могло понадобиться? Даже не в больнице, как выясняется, а в морге… Ни черта не понимаю!

Я стукнул себя кулаками по коленкам, потряс головой, но сумбур в мыслях никуда не уходил. Нет, ни черта не понимаю. Ничего не складывается.

Я поглядел на Гоша. Гош смотрел в сторону домика, на лице хмурая отрешенность.

— Гош, ты что‑нибудь понимаешь?

Гош медленно повернул голову ко мне, поглядел, но как‑то сквозь меня, и снова отвернулся к домику.

— Ясненько… Я тогда пойду пройдусь вниз, Гош. Посмотрю, что там.

Выскользнув из машины, я перемахнул через полосу газона к стене дома, вдоль нее до угла. Кроме узкой дорожки, ничто не отделяло меня от густого кустарника, а дальше и деревья начинаются.

Между кустов, не выходя к дороге, плавной дугой повторяя ее заворот, и через двести метров она вывела меня к шоссе. На съезде новенький автоматический шлагбаум неприветливо полыхал красными огнями.

Прищурившись, я постоял, глядя на неутомимые вспышки. Самоуверенные и наглые. Такие же, как и те суки, что поставили здесь этот шлагбаум.

Будто не они здесь незваные гости, а те, кто всю жизнь прожил в этом городишке. Овечки, которым достаточно поставить вот такое красное пугало, и никто даже не поинтересуется, куда ведет эта дорога, почему здесь нельзя проехать напрямик — по новенькому‑то асфальту, а надо по старым раздолбанным дорогам тащиться в объезд нескольких кварталов…

Мигающий красный свет, самодовольный и резкий, бесил меня, как бесило и то, что я не понимаю, что здесь творится ни черта не понимаю!

Я выбрался из кустов на обочину шоссе. Поглядел вдоль дороги.

Ну, хоть тут угадал. Влево — первые дома, вправо метрах в ста была заправка, там же и кафе. Крошечное, но мне сейчас не нужен шик, мне нужно что‑то горячее и с кофеином — прочистить мозги.

Машин не было ни на заправке, ни перед кафе.

Я толкнул дверь, звякнул колокольчик. Синие стены, три высоких столика — для еды стоя. Но не пусто. За столиком у окна стояла девушка. Хохлилась, как мокрый воробей, над стаканчиком кофе, обжав его обеими руками, грела пальцы.

На звук колокольчика выглянула женщина из прохода за прилавком, отирая сырые руки о фартук.

— Добрый день. Поужинать? Что‑нибудь поплотнее?

— Да нет… — Я смущенно улыбнулся. — Я бы, скорее, позавтракал. — Я кивнул на кофеварку.

Женщина разочарованно кивнула. Заурчала кофеварка, потек запах кофе.

— Сахар? Сливки? — почти безнадежно спросила она.

— И того, и того.

На этот раз женщина кивнула довольно. Покосилась на девушку, будто ставя меня в пример. Та пьет пустой черный?

На меня девчонка не глядела, но с интересом разглядывала мое отражение в стекле, это я заметил.

Сама одета как моя сестра‑близняшка. Тоже высокие, под солдатские, ботинки на высоких подошвах, тоже длинный черный плащ — правда, мой из грубой кожи, у нее же из очень тонкой, даже на вид мягкая, как замша. И не до середины лодыжки, как у меня, а еще длиннее, до самых пят. Если бы не высокая подошва ботинок, полы мели бы пол.

Темные волосы до плеч, сейчас сырые и спутанные. Лицо бледное, глаза, кажется, светлые. Немного насупленная. Густые брови, и без того вразлет, сомкнулись на переносице, как раскинувшая крылья чайка.

Поймав мой взгляд в стекле, отвела глаза и от отражения. А может, просто решила заглянуть сквозь отражение на улицу, узнать, на какой машине приехал. Я хмыкнул.

Получил кофе, сахарницу и крошечный кувшинчик со сливками — и вот тут нахмурился. Машину, на которой я сюда приехал, она, конечно, не увидит. Нет ее на стоянке. Но на стоянке вообще нет машин. И как же она сама‑то сюда попала? В это крошечное кафе у выезда их города. Не пешком же сюда шла, посреди ночи, ради чашечки кофе?

Я оглянулся, но слишком поздно. Лишь звякнул колокольчик и тихо чмокнули резиновые уплотнители двери. За столиком у окна остался пустой стаканчик да сотенная бумажка под ним.

* * *

Силуэт Гоша сквозь стекло был неподвижен и невозмутим, как остывший труп. Даже не оглянулся, когда я открыл дверцу. Как смотрел на домик с крышей из красной черепицы, так и глядел дальше.

Машина жабы была на месте. Здесь, слава богам, все в порядке.

— Там внизу шлагбаум.

Гош чуть кивнул. Это его не удивило, похоже.

— Гош… — Я замялся. От осторожности до паранойи иногда всего один шаг. Но все же… — Гош, я пока был в кафе, там…

Гош вскинул руку, и я заткнулся. Тоже увидел.

Внизу на дороге, вдоль которой я только что пришел, посветлело. Из‑за изгиба протянулись лучи фар, поползли к нам, поворачивая.

Окатили, ослепляя даже через боковое зеркало и тонированные стекла. Выхватили из темноты прутья забора, еще ярче подсветили домик‑игрушку, грязную стену морга и, рассеиваясь и отражаясь, обрисовали крайние кусты пустыря и саму машину. Черный «мерин».

Шел не притормаживая, не виляя в попытках сориентироваться на дороге, появившейся здесь всего день или два назад. Водитель точно знал, куда ему нужно. Выруливал на второе стояночное место, рядышком с машиной жабы.

Под желтым светом фонариков чернота «мерина» отливала странным пурпурным оттенком. Лихо, но точно «мерин» втиснулся бок о бок с «ауди».

Таким же быстрым и точным движением Гош выхватил из кармана бинокль и поднес к глазам.

Из машины — передняя правая — вылез мужчина в плаще и взбежал по ступенькам на крыльцо.

Я наконец‑то выудил из бардачка запасной бинокль.

Твердый подбородок. Резкие, сильные движения человека, готового к обороне не в мечтах, а в любой момент реальной жизни, хоть прямо сейчас. Короткий ежик волос, но не кругляшом под машинку, а повыше к бокам, руками мастера, превратившими даже эту простую, казалось бы, стрижку солдатика‑новобранца в прическу уверенного в себе и успешного бизнесмена. И белоснежный воротничок шелковой рубашки. Туго — и идеально правильно — затянутый галстук, с блеском золотой булавки. Лацканы дорогого пиджака из‑под отворотов не менее дорогого плаща, только цвет у плаща какой‑то странный — не деловой черный, а пурпурный…

Дверь открылась. Мужчина ушел внутрь.

— Хм…

Странное сочетание: такая внешность с такими повадками…

— Угу, — кивнул Гош, не оборачиваясь и не опуская бинокль. Будто затылком чувствовал мой вопросительный взгляд. — Из наших.

Я вздохнул.

Весело, весело…

Я бы мог и ошибиться, но если уж Гош уверен, что повадки «наши», в смысле — для Гоша «наши»… До встречи со Стариком, до того, как встреча с чертовыми суками поломала его, Гошеву, жизнь — прежнюю, его первую жизнь, что была еще до тети Веры и его новых детей, — Гош работал на Контору.

И если этот мужик тоже когда‑то работал на Контору… это тебе не блондинчик, драться не умеющий. И даже не тот кавказец…

Мужчина вышел обратно на крыльцо.

Из машины вылез еще один — почти копия первого. Такой же пурпурный плащ, то же странное сочетание лоска крупного дельца и ухваток оперативника.

Цепко огляделся, шагнул к задней дверце. Первый уже сбежал с крыльца и был с другой стороны «мерина». Синхронно распахнули…

Мои пальцы начали отбивать привычный охотничий ритм раньше, чем я что‑то успел сообразить. Мысли порвались и снова выстроились, уже пульсируя в этом рваном, синкопированном ритме.

Гош едва заметно кивнул — он тоже все понял, тоже цеплялся к этому ритму.

Чертовы суки!

Но почему нет привычного холодного ветерка?..

И почему две? Ни разу не видел, чтобы в одном гнезде уживались две паучихи… Старик тоже ничего такого не рассказывал…

Несколько ударов сердца миновало, прежде чем я понял, что это не паучихи. Женщины, но не паучихи. Волосы не те. Одна светло‑русая, другая совсем белокурая.

Совсем молодые, лет восемнадцати, если не меньше. Русая — высокая и статная, белокурая — маленькая и точеная. Одна в джинсах и такой же рубахе, расшитой бисером и кожаными ленточками, другая в строгом деловом костюме… и все‑таки чем‑то неуловимо похожие. Как похожи друг на друга две картины одного художника.

Что‑то в лицах — не сами черты, а то, что за ними, прозрачная печать в выражениях. В том, как они двигались…

Гош вздрогнул, на миг обернулся ко мне — в чем дело? — и только теперь я понял, что, сам не заметив, опять начал выбивать пальцами ритм — и пальцами, и внутренним слухом, и каждым движением сознания, снова подстраиваясь под ритм…

— Волосы, — сказал Гош.

Волосы… Будто я сам не вижу, что они не черноволосые! Но…

Я убрал предательские пальцы с панели над бардачком, положил руку на колено, стиснул в кулак.

— Это не паучихи, Гош. Но…

Паучиха где‑то рядом.

Каким‑то шестым чувством, но я чувствовал это. Знал. На что угодно могу поспорить, что без паучихи здесь не обошлось, — по тому, как похоже они улыбнулись своим сопровождающим и тут же сделались чуть отрешенными, жестко поджав губы. По тому, как двигались — в едином темпе, несмотря на разницу в сложении. Чуть порывисто начиная движение, а потом долго его заканчивая, — словно невольно подражали кому‑то… Одинаково шли, начиная шаг высоко от бедра. Для высокой это было естественно. А белокурая, с ее точеной фигуркой, казалось, специально тянула, задерживала конец шага, чтобы идти в ногу с кем‑то невидимым…

И, что еще хуже, эта невидимая печать внутреннего сходства лежала и на мужчинах. С первого взгляда не так заметно, как на женщинах, но теперь, зная, что искать…

— Гош, — шепнул я. — Они все…

В их головах копались. Копались бережно, осторожно, Но долго, много и тщательно.

Какая‑то чертова сука копалась.

Особенно в этих девчонках…

Открылась дверь, и на крыльцо вышел тот усатый. Без плаща, в одной рубахе. Внимательно оглядел прибывших и их машину. Потом повел долгим цепким взглядом по заднему корпусу больницы, по забору, пустырю, дороге…

Гош опустил бинокль и выпрямился в кресле, вжался в спинку. Хотя у нас темно и свет снаружи должен превратить стекла машины в темное зеркало, лучше не рисковать. Я тоже опустил бинокль.

Но и без него видел, как усатый, завершая свой обзор, нахмурился. Глядя на наш «лендровер».

Женщины уже поднимались на крыльцо, а он стоял у них на пути, глядя на нас, не отрываясь…

Левая рука Гоша легла на руль, правая на передачу. Но усатый отвернулся, пропуская женщин.

Гош опять поднял бинокль. Вот только от его невозмутимости не осталось и следа. Я видел, как его пальцы стиснули бинокль. Меня и самого мелко трясло.

Женщины ушли в дом, за ними мужчина в пурпурном плаще, сунулся и второй, но усатый что‑то ему сказал. Сам ушел в дом, а второй пурпурный остался.

Спустился обратно к «мерину». Медленно открыл дверцу, еще медленнее полез внутрь, напоследок оглядываясь кругом.

Хорошо, что вдоль всего дома ни одного фонаря. Ему там, под двумя яркими фонариками, в здешней темноте ничего не… Он вылез обратно и захлопнул дверцу, глядя на наш «лендровер».

Достал ключи, поставил машину на сигнализацию — бархатистое ту‑ра‑ри и подмигивание габаритками — и задумчиво пошел в нашу сторону. Вдруг чуть ссутулившись, расхлябанной ленивой походочкой приблатненного пацана, вальяжно бросая ключи в пальцах туда‑сюда, словно нож‑бабочку с невидимым лезвием…

Гош прошипел что‑то невнятное и завел мотор.

Мы вспыхнули габаритками, ожила панель, бросив отсветы по всей машине, я невольно поморщился, а Гош уже тронул вперед, покатил, набирая ход. Не очень быстро, чтобы не выглядело откровенным бегством, но что толку? Вдруг оживающая машина, тут же отъезжающая, едва к ней направились, — это и так подозрительно.

Но, видно, для Гоша куда красноречивее была эта перемена в повадках пурпурного. Он проводил нас внимательным взглядом, развернулся на каблуках и пошел обратно к машине, уже не прикидываясь приблатненным гулякой, что‑то вытаскивая из кармана…

Гош пыхтел сквозь зубы и шлепал по рулю. Гош, наш каменный Гош, чувствительный, как гранитный валун на балтийском берегу.

— Думаешь, они тут не одни? Своих вызванивает, чтобы нам на хвост сели?

Гош лишь фыркнул. Для него это было очевидно.

— Да ладно, Гош… Не мог он наши номера в такой темноте разглядеть… Да даже если и разглядел, что дальше?

Гош фыркнул еще громче.

Дом справа кончился, слева мелькнул зад «скорой» на дороге перед больницей. Гош свернул прочь от нее, заехал за дом и тут же перевел передачу и вжал газ. Вел «лендровер» все быстрее и быстрее к выезду из городка.

Собрался все бросить? По‑моему, он переоценивает своих бывших коллег.

— Гош…

— Машину видели. Игры кончились, Влад.

— Уводи машину, ладно. Только меня выбрось. Я обойду город, зайду с той стороны больницы.

Гош мотнул головой.

— Ты их не знаешь, Влад.

— Гош…

— Ты их не знаешь.

— Но он же машину видел! Не меня! Там сзади пустырь. Без света. Как он меня заметит?

Гош чуть наклонил голову вбок. Не то соглашаясь, не то нет, не поймешь.

— Гош! Да они еще, может быть, решат, что это местные братки были. Удивились, кто это у них в области появился такой богатый и без уздечки. Но пока просто присматриваются, потому и растворились без контакта, чтобы чего не вышло…

Гош стиснул руль. Я почти физически чувствовал, как он решает. Взвешивает все «за» и «против». Я все верно говорю. Но и питомцев своей альма‑матер, со щитом и мечом над входом, он высоко ценит…

Притормозил. Дернул головой на мою дверцу:

— Быстро!

Я схватил бинокль и вышмыгнул из машины. Еще захлопывал дверцу, а Гош уже вдавил газ.

Машина рванулась прочь. Я сошел с дороги, прижался к стволу тополя. Постоял, пока красные габаритки не пропали вдали.

Вслушиваясь в сонную жизнь городка.

Впитывая ночь…

* * *

Они все не выходили.

Желтый свет фонарей, сочно‑красная крыша, малиновый кирпич стен… и «ауди» с «мерином».

Подходить близко я не рискнул: кусты голые, а фонари яркие. Засел с краю пустыря не напротив дома, а левее шагов на сорок. Здесь не должны заметить.

Плохо, что с этой стороны я не видел лобового стекла — прозрачного, проткнутого светом фонарей, а только боковые, сильно тонированные. Черные зеркала, да и только. Сидит тот пурпурный внутри «мерина» или ушел в дом?

А может, и не в дом…

Еще хуже, что и дом без окон. Что внутри? Что они там делают? Даже не представляю.

Я покосился на часы. Третий час уже там сидят.

Холод пропитывал меня. Я кутался в плащ, но это не помогало.

Секунды ползли медленно, лениво…

Предчувствие накатило, как пробуждение ото сна. Кожа покрылась мурашками, но вовсе не от холода. Мышцы натянуло, сердце било быстро и сильно. Мир стал четким, резким, выпуклым.

Что‑то было не так!

Я замер, боясь шевельнуться, боясь вздохнуть. Опасность! Что‑то не так!

Только я никак не мог понять что…

Малиновый дом с сочно‑красной крышей, свет фонарей, две машины… Зрение обострилось, я видел каждую мелочь, но — ничего подозрительного. Тишина и пустота. Все, как прежде.

И все‑таки что‑то изменилось…

Я это чувствовал. Предчувствие было тут как тут. А предчувствию я привык доверять.

Кусая губы — черт возьми, ну в чем дело‑то? что не так? чего я не заметил? — я медленно скользнул в сторону.

Поменять точку обзора. Иногда это помогает.

Осторожно скользил между холодных мокрых ветвей, они оставляли на пальцах след, похожий на пыльцу, — свою одряхлевшую к зиме плоть. Я осторожно отводил их, чтобы не вздрагивали и не раскачивали соседок. Водитель «мерина» может заметить.

Не прошло и минуты, как от холода и ледяной влаги заломило пальцы. Я остановился, отер руки, достал перчатки…

Предчувствие накатило новой волной. Я вдруг понял, откуда идет опасность. Я еще никак не мог понять, что именно, но совершенно отчетливо понял, что это — не впереди.

Это не у домика и не у машин. Не там.

Сзади.

Я сглотнул. Очень медленно достал перчатки и ещё медленнее принялся их натягивать. Потихоньку разворачиваясь боком, невзначай кося глазом, пытаясь разобрать хоть что‑то сквозь сплетение черных ветвей позади…

Движение. Там было темно, совершенно невозможно что‑то рассмотреть, и все же я заметил, что там было движение. Почувствовал.

Только…

Я стоял, не бросаясь прочь, не бросаясь вдогонку.

Почему‑то вместо угрозы я вдруг чувствовал облегчение. Предчувствие смазалось и отступило.

Может, это была просто дикая собака? Или бездомная кошка. Ходит себе бродит, дурацкое драное создание, мокрое, мерзлое и неприкаянное…

Железно клацнуло.

Я вздрогнул и обернулся. Золотистая ручка опустилась, дверь открылась. Не отрывая глаз от крыльца, на всякий случай я стянул перчатку.

Вышел пурпурный плащ, и тут же распахнулась дверца «мерина», выскочил второй. Пока они внимательно оглядывались, на крыльце показались девушки.

Те — и не те. Как мешком по голове трахнутые. Медленные, рассеянные… Выжатые. Как студентки‑зубрилы после серьезного экзамена. Сошли к машине, но внутрь не полезли.

Беленькая привалилась на переднее крыло и достала пачку сигарет. Водитель уже щелкал зажигалкой, но она его, кажется, даже не заметила. Просто держала руку с тонкой сигареткой, пока он водил зажигалкой, ловя кончик сигареты. Затянулась, взбила волосы.

Русоволосая медленно ходила кругами, как школьница на перемене, сцепив руки за спиной и утонув глазами в сыром и блестящем черном асфальте…

Через две сигареты и десяток кругов они вернулись в домик. Следом — пурпурный. Второй убрался в машину.

* * *

Дождь несколько раз припускал и замирал.

Я успел промерзнуть до костей, а фляжка опустела на треть, когда дверь снова распахнулась. Я тут же стянул перчатку с правой руки.

Они вышли в том же порядке. Пурпурный, скучный и разомлевший в тепле. Вдохнул холодного воздуха и зазевал. С наслаждением передернул затекшими плечами.

За ним девушки. Совершенно никакие. Лица постные и серые от усталости.

Из «мерина» выскочил второй. Цепко глядя по сторонам, они замерли у задних дверей машины. Синхронно шелкнули замки, открываясь.

Девушки медленно спустились с крыльца, не глядя по сторонам. Ничего не замечая, как сомнамбулы, залезли в машину.

Вышел и телохранитель жабы. Усмехаясь в усы, поглядывал на вышколенных пурпурных.

Они так же синхронно захлопнули задние дверцы и забрались на передние сиденья. Машина мигнула задними габаритками и откатилась от домика. Лихо развернулась, взвизгнув шинами, и унеслась вниз по дороге — свежей, ровной и блестящей от дождя, как черное зеркало.

Взбитая шинами водяная пыль повисла в воздухе, мерцая в свете фонарей.

Появилась и жаба. Она двигалась медленно, скользя взглядом по всему вокруг, но едва ли что‑то замечая. Тоже вымотавшаяся и рассеянная…

Пальцы сами нырнули под полу плаща. К рукояти Курносого. Холодная, но я знаю, как быстро она теплеет под пальцами.

Усталая жаба…

Шанс. Прекрасный шанс, который не стоит упускать.

Вот только весельчак сопровождающий с цепким взглядом…

Он приобнял жабу. Щекоча усами, что‑то шепнул ей в ухо, скользнул по шее вниз, до самой ямки перед ключицей. Она фыркнула, дернула головой, уклоняясь от колючих усов, но улыбнулась. В глазах появилось осмысленное выражение. Ткнула усатого локтем в бок, попыталась выскользнуть из его объятия, но он не отпускал.

Все шептал ей что‑то в шею, и на губах его гуляла ухмылочка, а глаза цепко шарили вокруг. Будто чувствовал что‑то.

Черт бы его побрал…

У Курносого тяжелые пули, хорошо останавливают. Особенно если подпиленные. Очень полезно, когда на тебя прет, как танк, жаба, и с каждым ее шагом твое тело превращается в бессильный кисель, глохнет дыхание, замирает сердце… Но есть и оборотная сторона. За подпиленные пули, за короткий ствол и углубленный курок, который не цепляется за одежду, приходится расплачиваться точностью. Отсюда я в нее наверняка не попаду. Только выдам себя.

А ближе как? Там свет и широкий пустой пятачок… Да еще машина у них под боком — и шит, и быстрое бегство. А главное, эти внимательные глаза, ни на миг не перестающие следить за всем, что творится вокруг…

Черт бы его побрал, этого усатого весельчака!

Все обнимая жабу, он свел ее к машине. Усадил ее, обошел машину и сел за руль. Забормотал мотор, включились фары, еще ярче подсветив домик с его красной крышей, словно светящейся изнутри.

Я отступил за куст и присел. Ненавижу фары дальнего света… Особенно когда за рулем сидит внимательный профи, а с ним жаба.

Машина начала разворачиваться, я зажмурился, но жесткие лучи света пробились сквозь веки. Я чувствовал, как они спицами протыкают облетевшие кусты и щуплые деревца, высвечивая все и вся…

На миг накатила уверенность, что он меня заметил, но машина повернула, свет перестал давить на меня. Урчание мотора удалялось.

* * *

Я ждал полчаса.

Плащ я застегнул, но все равно было жутко холодно. Ноги окоченели, пальцы в перчатках как чужие. Сам мир закоченел и застыл: желтый свет двух фонарей, густо‑красная крыша, малиновый кирпич стен, глянцево‑черный мокрый асфальт…

Как же жаль, что без окон. Совершенно не понять, что там.

Стоянка перед домиком всего на два места, и обе машины уехали. Но иногда это ничего не значит, верно?

Я слишком хорошо помню того бесшумного волка. Рука почти зажила, но шрамы останутся…

Я вздохнул. Больше ждать бесполезно.

Или лезть сейчас — или…

Я оскалился и стиснул кулаки. Никаких «или». До полнолуния три ночи. И кто знает, что здесь будет завтра и потом? Может быть, вообще будет не подобраться. Нельзя упускать такой шанс.

Я медленно двинулся вправо, подбираясь ближе к проему в заборе, но все еще не решаясь выйти из кустов.

Голые прутья штриховали дом, фонари подмигивали из‑за ветвей…

Предчувствие накатило жаркой волной. Что‑то было не так!

Я замер, вглядываясь в дом, вслушиваясь в едва слышное бормотание ветерка в ушах, в шуршание голых прутьев…

Не домик. Не там. Кто‑то рядом. Не знаю как, но я знал это. Чувствовал.

Я скользнул на два шага обратно и опять замер.

Сердце тяжело молотилось у самого горла. Боясь вздохнуть, я медленно глотнул воздуха открытым ртом вслушиваясь в шелест ветвей вокруг. Тяжеловатый шелест, бархатный… Как и ветви, рождающие его, мокрые и тяжелые.

А я дурак, чертов дурак. Какой идиот застегнул плащ?!

Я попытался осторожно расстегнуть первую пуговицу, но кожа перчаток смазывала ощущения и толстая кожа зашуршала, заскрипела…

Скалясь на каждое поскрипывание — как гвоздем по барабанной перепонке! Тот, кто замер совсем рядом со мной, обязательно услышит! — я зубами стащил печатку с правой руки.

Голыми пальцами — пальцы холодные, но теперь взмокли, даже ветерок не мог их осушить — стал расстегивать ледяные пуговицы плаща. Пальцы, липкие от холодного пота, норовили приклеиться к коже, отрывались с неохотными шлепками.

Идиот, идиот, идиот! Холодно ему, дураку, стало, видите ли…

Шорох.

Где‑то сзади и справа. Черт, самая неудачная позиция…

Пальцы наконец‑то коснулись холодной рамки Курносого. Я сжал рукоятку, вырвал его из кобуры, одновременно оборачиваясь, шагая в сторону и падая на колено.

Готовый к грохоту и вспышке раскаленного пороха в лицо, а если повезет, все же левее и выше, туда, где миг назад была моя грудь…

В спину и шею ткнулись прутья, затрещали, ломаясь и расходясь вокруг меня — и это все. Ни вспышки, ни выстрела.

Последний прут соскользнул с плаща, куст за спиной затих.

Все стихло.

Лишь шум ветерка в ушах. Едва слышное колыхание прутьев. И…

Шорох?

Может быть. А может быть, и нет. Слишком тихо и слишком далеко, чтобы понять, от руки или от ветра качнулась ветка.

Я закрыл глаза — все равно от них никакого толку в этой темноте — и прислушался. К себе. К предчувствию. Я привык ему доверять. Но, кажется, оно второй раз дало осечку…

Не разгибаясь, я двинулся в глубину пустыря.

Через десяток шагов остановился и прислушался. И к тому, что вокруг, и — главное! — к ощущениям.

Но если что‑то опасное и было рядом, предчувствие молчало, как немое. Или на обед ушло…

Может, в самом деле лишь показалось?

Я выпрямился. Покрутил головой, разминая шею. Правое колено холодило — испачкался в холодной и жидкой грязи. Надеюсь, это останется самым плохим из всего, что случится со мной за эту ночь…

Я сунул Курносого в карман, запахнул плащ, натянул перчатку и обернулся к фонарям и дому.

А если не показалось?

Если на самом деле никто не подкрадывался ко мне здесь, на пустыре, хотя предчувствие предупреждало меня о том, что ждет там, внутри?

Минут пять я пялился на домик.

Можно, конечно, рискнуть…

А можно не валять дурака, а залезть потом, на пару с Гошем. Время еще есть. Мало, но есть.

Я вздохнул и попятился в глубину пустыря.

* * *

Серый рассвет. Холод и дождь, все моросящий…

Хотелось сесть куда‑нибудь, в какое‑нибудь теплое местечко. И заснуть, забыв обо всем…

Машина вынырнула из‑за спины, едва не задев меня.

Рука нырнула в карман к Курносому, но я уже рассмотрел. Черная «Волга», с виду старая и потрепанная однако мотор работает едва слышно, а шорох шин спрятался в шуме пробуждающегося города.

Машина свернула на обочину, преградив мне путь. Щелкнула и распахнулась дверца, чуть не врезав мне по колену.

Я заглянул внутрь. Гош хмыкнул, глядя на мою руку в кармане. Безнадежно покачал головой.

Ну да, он прав. Если бы это был не он, а те пурпурные ребята… Ни одного шанса у меня бы не было. Ну да, такой уж я растяпа, — когда под утро, после целой ночи слежки, и, в отличие от него, знаю, что они давно уехали. Могу и расслабиться.

Я забрался внутрь, в благодатное тепло. Расплылся по мягкому креслу. Господи, как хорошо‑то — просто сесть в обычное кресло…

Гош повернулся и достал с заднего сиденья сумочку. Вжикнул молнией и сунул мне на колени. Изнутри выглядывала фольга, из разошедшейся щелки пахло ветчиной и укропом. Зеленая крышка термоса.

Я вдруг понял, до чего же проголодался. В животе заурчало и повело.

Не разбирая, где кончается один бутерброд и начинается другой, я впился зубами в край, откусывая сразу от обоих. Ветчина, зелень с огурчиком, и где‑то меж ними был ароматный ломтик сала, набитого зубчиками чеснока… А как пахнуло из термоса, стоило снять крышку — еще даже не вынимая пробки!

— Гош, я тефе говорил, что я тебя люплю? — выдавил я с набитым ртом. Ветчина таяла на языке, запах кофе опьянял.

Но Гош сидел все такой же мрачный. Завел мотор, медленно тронул, выжидательно косясь на меня.

— Да ничего особенного… — сказал я и запихнул в рот остатки бутербродов.

Но Гош все косился на меня. В глазах — никаких сантиментов и шуточек. Голый вопрос.

— Да не заметили они нас. Всю ночь здесь сидели, уехали только час назад.

Ответом мне был вздох.

Опа… Гош, выведенный из душевного равновесия? Дважды за ночь? Не верю своим глазам. Неужели…

— Следили?! За тобой следили?

Гош досадливо поморщился, даже в боковое стекло покосился, лишь бы на меня не смотреть.

Это я тоже мог перевести: что‑то подозрительное было. Не сказать определенно, что это была слежка, но и со счетов сбрасывать нельзя. Потому что опаснее всего те, кто следит умело. А умелая слежка — ее разве толком заметишь? Она всегда как стечение случайностей…

— Да ладно, Гош. Не переоценивай их. Они всю ночь сидели у морга как ни в чем не бывало. А если бы тот парень что‑то заподозрил, они бы сразу смотались оттуда.

Гош только хмыкнул. Вздохнул и безнадежно покачал головой — папаша, отчаявшийся втолковать любопытному карапузу, почему небо синее.

— Надо рассказать Старику, — сказал Гош.

Теперь уже я хмыкнул.

Поглядел на свои коленки. Не знаю, как ему, а мне будет жалко.

— Думаешь, он шутил?

Гош мельком глянул на меня, опять безнадежно покачал головой.

— Да без тебя, — сказал он.

Ах, так он в благородство решил поиграть… Все на себя взять. А я, значит, в это время послушно сидел в городе…

— Тебе, Гош, он ноги резать, наверно, не станет. Но и с тебя четыре шкуры спустит.

Гош вздохнул. Медленно покивал — понимая и принимая. Чему быть, того не миновать…

— Давай хотя бы не сейчас! — взмолился я. — Давай хотя бы узнаем, что в этом чертовом домике, чего они там химичат!

— Опасно.

— Опасно, — кивнул я. — Ну а если Старик не просто тебе по шее надает, а взбрыкнет и запретит сюда соваться? И помогать не станет, и еще натравит Виктора и за тобой тоже следить, чтобы и ты из города носа высунуть не мог? Тогда что?

Гош покосился на меня, вздохнул. Нехотя, но кивнул.

Пилюля не из сладких, при его‑то любви к перестраховке, но он ее проглотил. Или еще не совсем?

— Если уж мы нашли такое место, где они жужжат, как вокруг улья, грех этим не воспользоваться. Надо всех их выследить, а потом накрыть. За одну ночь. Одну за другой. Всех сразу.

— Тогда уж одну оставить, — сказал Гош.

— Почему?

— Не почему, а зачем… — пробормотал Гош. — На размножение.

Верно. Одну можно оставить в живых — пока.

Когда узнает, что стало с ее подружками, испугается, засуетится, бросится связываться с другими суками, каких еще знает — и потянутся от нее новые ниточки, только успевай подрубать.

Мы выехали из городка, Гош прибавил.

Я допил кофе, но вместо бодрости — накатывала сладкая дрема, которой просто сил не было сопротивляться, да и зачем…

* * *

Несколько раз меня приподнимало из дремы в реальность — я разлеплял глаза, оглядывался и снова засыпал. Дорога длинная, а Гош собеседник не разговорчивый.

Гош открыл рот только перед самым Смоленском, когда я уже перестал клевать носом.

— Надо подключать Шатуна, — сказал Гош.

— Хм? — Как‑то новичок слишком уж возле Виктора ошивался, чуть не в рот ему заглядывал. Не заложит он нас ему или Старику? — Думаешь, надо?

Гош кивнул. Объяснил:

— Опасно.

Опасно‑то опасно, кто ж спорит… Прикрытие никогда не помешает. И все же…

— А этот Шатун… — Я поморщился и потер нос. — Он нас, случаем…

Гош покачал головой.

— Уверен?

Гош кивнул.

— Мне бы твою уверенность…

Гош помолчал, все‑таки разлепил губы:

— Наш человек.

— Наш… — пробормотал я. — Наш‑то наш, вопрос в том, чей наш он больше: наш с тобой или наш с Виктором? Если ты его подключишь, а он Виктору все выболтает? Или Виктор сам что‑то заподозрит, да и вытрясет из Шатуна все? Одно дело, когда ты Виктору говоришь, что ты за мной следил, и я никуда не ездил, и совсем другое дело, если…

— Сегодня он за тобой следил.

— Что? — не понял я.

— Сегодня он за тобой следил. Не я.

— Он за мной следил?.. Не ты?..

Гош кивнул.

— Но… А Виктор…

Я потер бровь.

Мне‑то казалось, что Шатун с Виктором… Но если Гош уверен… Выходит, дело для Шатуна важнее. Если ради продолжения охоты готов и с Виктором в кошки‑мышки поиграть, то в самом деле наш человек. Это хорошо.

Плохо то, что до этого дошло.

— Тебе Виктор уже не доверяет?

Гош не ответил.

— Думаешь, он что‑то заподозрил?

Гош хмуро молчал.

— Так ты теперь вообще не будешь следить за мной? Только Виктор с Шатуном будут, через день? И завтра очередь Виктора?

Гош кивнул.

Я от души врезал по приборному щитку. Черт бы побрал этого докучливого пижона!

Мало того, что завтра я не смогу быть здесь, с Гошем и Шатуном, раскручивать этот змеиный клубок! Так ведь и через два дня, выходит, тоже Виктор будет за мной следить…

Гош притормозил. Мотнул головой на дверь.

Я поглядел за стекло. Мы только въехали в город, до дома было еще несколько кварталов. Сырых и холодных. Ветер кидал на окно косые иглы дождя, гнал по улице почти сгнившие листья.

— А до дома никак?

Гош поглядел на меня внимательно и устало.

— Ну ты же сам сказал, что сегодня не ты, а Шатун! Шатуну‑то Виктор доверяет, его‑то не станет перепроверять!

Гош только обреченно покачал головой, отчаявшись втолковать мне что‑либо. Просто еще раз мотнул головой на дверцу.

Пришлось вылезать. В холод и дождь. Я застегнул плащ. Постоял, глядя на уплывающие габаритки.

Или он не Виктора боится?

Не знаю. По‑моему, иногда Гош все же перегибает с осторожностью. Тащись теперь на своих двоих…

Глава 4 КАПКАН

Проснулся я еще до заката.

Чувствовал, что не выспался, хорошо бы еще поспать, но сон не шел. Как ни пытался уснуть, вместо этого снова и снова кружились в голове лунные фазы. Ночи, оставшиеся до полнолуния. Их число… И их чередование.

Шатун был, теперь Виктор, потом Шатун, а потом…

Чертов пижон! Чертов лунный календарь, так неудач‑до легший.

Я скатился с кровати, нашел лист бумаги, календарь — с лунными фазами — и еще раз, окончательно, чтобы уж точно без ошибки, расписал.

Начиная от ночи новолуния, когда мы брали паучиху, и до вчерашней ночи. И еще три вперед. На третью и придется полнолуние.

Вчера за мной приглядывал Шатун. Сегодня очередь Виктора. Сегодня мне по‑любому не выбраться, даже рыпаться не стоит. Но хуже другое: выходит, мне не выбраться и в послезавтрашнюю ночь. В ночь новолуния.

Я скомкал лист бумаги, подкинул и от души влупил по нему ногой. С сухим щелчком комок бумаги улетел в стену, от нее в пол, в кресло, затих где‑то под кроватью. Жаль! Я бы еще пнул. Его. Что‑нибудь еще. Что угодно! А лучше кого‑нибудь!

Я был так зол, что пнул бы и котенка.

Если этот пижон от меня не отвяжется, то ночь новолуния я пропускаю. Просижу здесь, пока Гош и Шатун будут там. Будут вдвоем брать ту суку. Тех сук… Их же много. А еще те пурпурные ребятки…

Решится Гош брать всю эту свору всего лишь вдвоем? Или решит не рисковать? Даст им уйти?

Я бы пнул не только котенка, я бы пнул и щенка, попадись он мне сейчас под ноги! Чертов пижон! Он даже не понимает, что делает…

Ч‑черт бы его побрал… Выть хочется! А что толку?

Стискивая кулаки, я все‑таки зарычал. Рвать и метать! Ведь ничего же не сделать, никак от этого пижона не отвязаться, если уж даже у Гоша не вышло! Если уж ему Виктор до конца не поверил, что уж мне‑то пытаться…

* * *

Не помню, сколько я метался по комнате, по коридору, по квартире.

Затих в кресле, стиснув пальцами виски.

Хватит блажить. Надо что‑то делать.

Что‑то придумать и — делать…

* * *

Впервые за последние дни я пришел в гараж.

Похлопал «козлика» по капоту. Постоял, предвкушая. Весь мелко дрожа от волнения.

Потом старательно, заставляя себя не торопиться, чтобы чего‑то не забыть, с редкостным удовольствием сложил в машину все охотничьи принадлежности. Рюкзак, спальный мешок. Гарпуны. Пачку патронов для Курносого.

Сами патроны пересыпал в мешочек, а масляные картонки кинул в угол за машину. Когда отъеду, будут на виду.

Вот так.

Я постоял, дрожа от адреналина, еще раз оглядываясь. Но делать больше нечего.

Здесь — нечего.

Все остальное этот чертов пижон сам сделает за меня. Сначала будет звонить, потом заедет ко мне. Проверит, что меня нет в квартире, и поедет сюда. И вот тут уж убедится, что я не просто пошел гулять по округе на своих двоих, а уехал на «козленке». Прихватив все охотничьи принадлежности.

Да, все так.

Я забрался в машину и завел мотор.

* * *

Солнце прыгало за домами, уже красноватое, не слепящее — спокойное‑спокойное…

Я приоткрыл окно, чтобы чувствовать щекой холодный ветерок, а под ним — едва заметное теплое касание.

Небо тоже млело. Весь запад расплавился, затянулся огненно‑медными нитями облаков.

Вот и поворот.

Последние заборы остались позади, впереди лишь холмики с голыми метлами кустов. Сжали дорожку с двух сторон, закрыли солнце, навалились холодной тенью. Лишь изредка, в проеме горок, мелькнет плавящийся горизонт — с черным силуэтом дома.

От дороги осталось одно название, машину кренило с бока на бок.

А потом к играющему в салочки солнечному касанию добавилось еще одно… Холодноватое, изнутри висков.

Робкое. Без заигрывания, как в прошлый раз. Просто тихое, довольное прикосновение — дарящее кусочек тихой радости. Как горловое урчание сытой кошки. Приветливое, но занятое — мечтой, дремой, сладким сном… Коснулось — и ушло.

Холмики сошли на нет, я выкатился к дому Старика.

Дом высился глухой черной стеной. В кабинете свет не горел. В комнатах с другой стороны света тоже нет — я бы заметил отсветы через коридор и кабинет.

Хм…

Вообще‑то в такое время я к Старику давно не наведывался. Обычно либо рано утром, либо ночью. А если он еще спит?

И, хмурый, возьмет да и пошлет меня подальше…

Я постоял на крыльце, не решаясь звонить. Может, и спит. Но и ждать, пока проснется, я не могу. Ставки сделаны. Весь расчет именно на то, что я буду у него — милый, послушный Владик…

Я надавил на кнопку.

Мне пришлось ждать пару минут, пока щелкнули замки и показался Старик.

Какой‑то взъерошенный, хотя не сонный, а скорее возбужденный. Он вздохнул и, не приглашая войти, не откатываясь с прохода, тяжело глядел на меня.

— Опять девочку мучить пришел, зараза конопатая…

Голос у него был хрипловатый, он откашлялся. И кажется, нет у него в лице ни капельки привычной шутливости. Всерьез он это все. Ох, и правда не в духе.

— Нет, дед Юр. Просто так. Можно?

В доказательство я протянул мои верительные грамоты — бумажный пакет.

Старик, прищурившись, молча глядел на меня.

Потом отобрал пакет, поставил себе на колени, размотал горловину — вощеная бумага хрустела как новогодний снежок — и заглянул внутрь. Придирчиво изучил содержимое. Из пакета тянуло ароматическим чаем — любит Старик ужасно эти немецкие смеси. Еще там пара лаймов, их он тоже любит. Горький шоколад. Смесь орехов и сушеных фруктов.

Старик хмыкнул, все еще недоверчиво. Нехотя откатился с прохода:

— Ну, проходи…

* * *

Солнце зашло, тоскливые цвета заката уступили теплому свету ламп. Я попытался помочь Старику с чаем, но он шикнул на меня и отогнал в гостиную.

В коридоре я помешкал, слушая, как он хозяйничает, в стеклянном звоне и шипении электрического чайника.

У двери в кабинет.

В сокрушающие кухонные запахи тонкими струйками вплетался запах кожаных переплетов, бумаги, книжного клея — запах древности и знаний.

Где‑то здесь и книга той паучихи. С «живым» переплетом, не идущим в сравнение ни с. одним из тех, что я видел прежде…

Может быть, в ней есть объяснение тому, что затеяли жабы у морга. А может быть, Старик, и так это знает, без всякой книги. Я же все его рассказы слушал вполуха. Только то, что касается самих атак. А все остальное — так: влетело и вылетело.

Потому что дурак был. Малолетний идиот! Теперь бы и рад это все услышать по второму разу, да только как? Если я сейчас начну расспрашивать о чертовых суках, вдруг Старик что‑то заподозрит?

— Ты чего тут замер, в потемках?

Из кухни выкатил Старик, толкая перед собой сервировочный столик. То его, то колеса каталки. Но броситься помогать ему со столиком — только нарваться на раздражение.

Я отступил в гостиную, зажег свет. Старик разливал чай.

— Значит, просто чайку попить заехал к старику…

— Ну…

— Что? Решил подкупить старика, выпросить разрешение поохотиться?

Холодок. Опасный холодок в его голосе. Если бы я и приехал просить такое разрешение и уговаривать, я бы не стал этого делать.

— Нет, — сказал я.

— Да? А тогда что?

— Дед Юр, ну правда просто так…

— Ну давай, давай, говори! Что там у тебя? Я же по твоим глазенкам вижу, что что‑то тебе надо.

Старик сверлил меня взглядом. Эх, была не была…

— Дед Юр… Я подумал, я…

— Ну, рожай, Крамер! Не тяни кота за хвост!

— В общем, я тут как‑то… Я ведь толком про этих сук ничего и не знаю. Ну, то есть, как охотиться, это я представляю. А вот про них самих…

Я взял чашку и присосался к обжигающему краешку, выигрывая время. Тихонько косясь на Старика. Пан или пропал?..

— А то я тебе раньше, значит, не рассказывал?

— Ну‑у…

— А все, что я тебе говорил, значит, между ушей пропускал?

— Ну‑у…

Старик старательно хмурился, но меня‑то его напускная хмурость не обманывала.

— Значит, решил за ум взяться…

— Ну, раз уж пока никуда не лезем… — сказал я.

— Опять за свое, стервец? Я тебе дам — пока! Ты мне это брось. Все, отлазался.

Я уткнулся в чашку, взял пару миндальных ядрышек, искоса поглядел на Старика. Нет, не дано ему сегодня рассердиться на меня всерьез. Рад он. Так рад, словно помолодел. Вон как залихватски взбил пятерней ежик волос уже с проседью…

В сердце воткнулось колкое стеклышко. Сколько лет я мог бы доставлять ему эту маленькую радость…

— Ладно, — сказал Старик. — Ты мне потом тоже кое‑чего скажешь, предчувствователь наш рыжий… На, вот этого зеленого лимончика положи, с ним вкуснее. Ну, так чего ты узнать‑то хотел?

— Та вторая, которая увезла мальчишку…

— Жаба, — сказал Старик.

— Да. Хорошо, что жаба. Если бы еще одна паучиха… Мы чуть не попались, когда приехала эта вторая чертова сука. Они часто проводят ритуалы вместе?

Старик хмыкнул.

— Вместе… Для начала понять бы, как часто они вообще проводят эти ритуалы!

Я оторвался от чашки, уставился на него. Мне‑то казалось, что тут все очевидно.

— Ну как… Если тем, у которых холмиков по максимуму…

— Угу… холмиков… — пробормотал Старик с гримасой, стиснув кулак. Хрустнули суставы.

— Пятьдесят, для круглого счета.

Старик досадливо поморщился. Хотел что‑то сказать, но не стал.

— Лет им по тридцать, — продолжил я. — Ритуалы они начинают…

Я замолчал. А со скольких они начинают ритуалы?

Старик глядел на меня с осуждением. Он мне, конечно же, об этом говорил. Только я ни черта не помню. Потому что пропустил все мимо ушей.

— С сорок первой луны после первого поцелуя Неназываемого, — недовольно сказал Старик. — Сначала щенки‑котята, ягнята‑поросята. Ну а с тридцать седьмого ритуала… Тут уже не зверята.

— Поцелуй Неназываемого — это лет в двенадцать? — спросил я.

Старик кивнул.

— Хотя бывает и пораньше. Это у обычных девчонок. А как уж у этих чертовых сук…

— Двенадцать… Плюс три с половиной года. Плюс еще года три, пока со зверятами. Получается, девятнадцать лет. С этого времени начинают всерьез. Ну, пусть с двадцати, для круглого счета.

Я поглядел на Старика, не будет ли возражений? Он кивнул.

— Значит, — сказал я, — с двадцати до тридцати лет — пятьдесят холмиков. Получается, по пять в год, если грубо… По четыре? Раз в сезон?

Старик тяжело вздохнул. Покачал головой.

— Если бы все так просто, с кондачка… — Он снова тяжело вздохнул. — Эх, если бы все было так просто… Тогда чем старше, тем больше жертвоприношений. Холмиков, — поморщился он. Мой эвфемизм был ему явно не по душе. — Так?

Я кивнул. Старик с сожалением цокнул.

— Не получается. Если честно, то все вообще… — Он покрутил в воздухе пальцами. — Чуть ли не наоборот все. Особенно с паучихами…

Он замолчал, подлил мне чаю.

Наоборот…

Хм… Старик знает куда больше моего. Хотя даже то, что видел я сам… Да вот последняя. Холмиков больше всех, а по возрасту — чуть не самая молодая. Да, прав Старик. Что‑то тут не так. Разве что…

Хоть на лбу у меня была испарина от горячего чая, по спине промаршировали мурашки.

— А может быть… — Я сглотнул и поставил чашку на столик. — Может быть, они делают по нескольку кладбищ?..

Я был готов к любой реакции Старика — к гневу, к усмешке, к досадливому фырканью. Только к одному не был готов. Старика мое предположение вовсе не удивило.

— Скорее всего. Скорее всего, не по одному…

Он пожал плечами и отхлебнул чаю. Совершенно спокойно. Словно речь шла о банных вениках. Кажется, он был уверен, что я тоже готов к тому, что у этих чертовых сук те кладбища, что на задних дворах, — вовсе не единственные.

Черт возьми…

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ох, Крамер… Вот вроде не дурак же, а каким местом ты меня слушаешь, не пойму…

Ну, не знаю. Может, и дурак. Но мне в самом деле это ни разу не приходило в голову. Хотя…

Ну да, все верно. Не обязательно же они десятилетиями живут на одном месте. А значит, с переездом начинается и новое кладбище.

Я потер лоб. Выходит, не по одному кладбищу… И те пятьдесят холмиков надо еще умножать… Черт возьми!

— Вот‑вот, — сказал Старик. — А еще ты никогда не задумывался, почему мы ни разу не встретили ни одной старухи? Тридцать лет, тридцать пять максимум, а потом как отрезало. Куда они деваются? Те, которые старше? А?

Я опустил глаза. Ч‑черт… Об этом я тоже как‑то совершенно не думал.

— Так что черт их знает, как часто они вообще проводят ритуалы. А вместе… Хм… — Старик задумался. — Хороший вопрос, между прочим…

Его взгляд остановился на ручке кресла, затуманился, утонул внутри…

Я не мешал ему вспоминать, терпеливо ждал. У меня тоже было над чем подумать.

Что надо тем жабам за больницей? Очевидно, не земля. Место для дома можно найти и получше. Медицинская помощь? Даже не смешно. Тогда что?

Морг?

Но что там есть, кроме свежих трупов? Только трупы.

Много свежих трупов…

Я поморщился. Не нравится мне эта возня вокруг морга… Дорогу провели, домик построили. Выходит, речь не о мелочах. Что‑то им там нужно. Что‑то серьезное.

— А знаешь… — ожил Старик. — А ведь ты прав. Вместе… Странно, как мне это самому в голову не пришло…

— Что?

— Да паучихи эти… За все их ритуалы не скажу, свечку не держал, но…

Старик замолчал.

— Что — но? — Я еле сдерживался.

— С этими чертовыми суками сам черт ногу сломит, вообще‑то. У некоторых слабеньких‑молоденьких и книг‑то алтарных не было. Это у паучих. У жаб иначе: или есть и книга, и алтарь, или вообще ничего. Попадались мне такие, совсем молоденькие. Ни алтаря, ни книги…

— Молодые и слабые? — уточнил я.

Старик покивал:

— Слабые, пожалуй… — Он поморщился. — Только вокруг них полно изувеченного зверья. Пока за ее домом следишь, кого только ни насмотришься. То собака со вспухшей пастью, бредет как пьяная. То кошки хромые и горбатые. Голуби — не летают, по земле бегают. Крысы Днем на виду сидят. Присядешь с ней рядом — не убегает, только дышит судорожно… Но вот что странно. Ни разу не видел, чтобы слабые проводили ритуал вместе с кем‑то. А вот сильных вместе видел. Вдвоем паучиха и жаба. Такое видел трижды. Все три раза — в новолуние. То есть паучихин ритуал, выходит. Каждый раз паучиха была сильная, с алтарем и с книгами. Жаба тоже очень сильная… И вот у вас теперь то же самое: опять сильная паучиха во время своего ритуала с жабой… Жаба, должно быть, тоже сильная…

— А сами жабы?

— Что — сами жабы?

— Когда не помогают паучихам? Когда в свои дни, в полнолуние? Они бывают вместе?

— На своем алтаре? Нет. Ни разу не видел, чтобы жабы справляли свой ритуал с кем‑то… Даже с другой жабой. — Старик покачал головой. — Нет, не видел такого.

— А просто жаба вместе с жабой? Не обязательно в ночь ритуала. Бывает, чтобы встречаются, вместе что‑то делают?

— Мне такого не попадалось.

Вот как…

Черт возьми, что же тогда происходит там, в морге?! Почему их там трое?!

Три жабы возле кучи свежих трупов…

Я вспомнил застывающие глаза собаки. Харон. Перевозчик в Лемурию. Случайное совпадение? Хотелось бы верить. Но уж больно все одно к одному…

Черт возьми! Что же у них в том городке намечается?

Мягкий взгляд старика вдруг цапнул меня, как коготь.

— А с чего такие вопросы?

А, черт! Все‑таки заподозрил!

— Крамер?

— Что, дед Юр? — Я старательно не понимал, куда он клонит.

Он внимательно разглядывал меня, и я никак не мог понять, что прячется в уголках его глаз. В самом деле он что‑то заподозрил, или же это его всегдашняя шутовская сердитость — для профилактики…

— Ладно, стервец… Ну‑ка. — Он ткнул пальцем на дверь.

— Что?

— Давай‑давай. — Он дернул подбородком на дверь, уже катясь на меня.

— Но…

— Поставил чашку и бегом! — рявкнул Старик.

И я снова не мог понять, шутит он или рассердился всерьез. Я поставил чашечку на стол, поднялся и поплелся в коридор. Как можно медленнее. Пытаясь понять, где же я ошибся. Что лишнего сболтнул и можно ли теперь, задним числом, увильнуть. Как оправдать свой конкретный интерес, каким подпорки выдумать…

Старик, как конвоир, катил позади:

— Шустрее! В кабинет.

За окнами была уже ночь. Пятачок тусклых отблесков, пробившихся через коридор из гостиной, а дальше кабинет — одна темнота.

Щелкнул выключатель, вспыхнули люминесцентные лампы, залив комнату неестественно белым светом.

Старик прокатился мимо меня к своему письменному столу — дубовая громада почти на четверть комнаты, столешница в пять сантиметров, а тумбы даже на взгляд увесистые, как бетонные блоки. Их‑то в основном и было видно. Вся столешница под книгами и бумагами.

Старик вообще никогда не отличался аккуратностью в том, что у него творилось на этом столе. Но если раньше то был просто живописный беспорядок — сейчас это были книжные завалы после торнадо, пронесшегося по книжным стеллажам. Стопки открытых книг и справочников, раскрытые и приложенные по краям, чтобы не перелистнулись, другими томами, а поверх тех громоздились уж новые…

Исследовательская вакханалия, ментальная оргия. Вот что тут творилось сегодня, пока меня не было. Страстная, необузданная и всепоглощающая. А это ее последствия. Вместо винных пятен и усталых тел — распяленные книги вповалку со словарями и справочниками.

А поверх всего — та книга. Нашей последней чертовой суки. Бесстыдно раскинувшись тяжелыми страницами, такими плотными и тяжелыми, что даже не пытаются передистнуться. Их и бумажными‑то назвать язык не поворачивается — не из целлюлозы их делали, на ощупь совсем другие, и звук, когда листаешь, совсем другой. И печать: буквы ощутимо вжаты в бумагу. Сами буквы тоже непривычные: очень крупные, избыточно разукрашенные — хоровод разлапистых и угловатых жуков‑мутантов…

Старик объехал стол и развернулся ко мне. Глядел поверх громадного стола с ворохом книг, как судья. А может быть, и прокурор.

Все‑таки знает, что я ездил из города?..

— Не стой, садись.

Я присел на краешек стула, судорожно пытаясь выдумать хоть какую‑то причину.

Ездил проверить, умерла ли та последняя сука, которую мы не стали добивать?

Тогда оставить ее живой было правильно — ради будущего. Воспоминание об этом когда‑нибудь может оказаться последним шансом на спасение. Несколько секунд замешательства чертовой суки, когда она уже думает, что добралась до тебя… Но это на будущее. На очень далекое будущее, раз пока мы никуда не суемся из города, — ведь я никуда не полезу, пока Старик не разрешит, теперь я во всем слушаюсь его. Но надо было проверить, что она все‑таки подохла там, в подвале. Или добить ее, если еще подыхает, уже ничего не чувствуя. Мало ли… Вдруг туда кто приедет да и вытащит ее?..

Старик осторожно копался в книжном завале. Приподнимал то один том, то другой, засовывал руку в глубину завала. Сразу поднять всю эту груду книг было нереально. А расставлять их по полкам ему, видно, лень. А может, это такой специальный порядок, ему так удобнее разбираться со старинным текстом.

— Ага, вот ты где…

Старик удовлетворенно крякнул, водрузил поверх паучьей книжки два листа бумаги, старательно разгладил их.

— Пы‑пы‑пм‑м… — задумчиво переводил взгляд с одного листа на другой, забыв обо мне.

И вдруг вскинул глаза. Два ртутных донца, проникающих в каждую щелку моей души.

— Закрой глаза!

— Зачем?

— Закрой глаза, тебе говорят. Ну!

Я неохотно подчинился. Что он еще задумал…

— Теперь внимательно представляй… Когда на тебя последний раз накатывало это твое предчувствие?

Заросший пустырь, холодные ветви, оставляющие след на руках, и — не то шорох, не то движение в темноте…

Пустырь.

Пустырь — далеко за пределами нашей области. Соваться куда Старик запретил.

— Ну когда, Крамер?

— Ну‑у…

— Ты не мычи, не мычи. Ты же говорил, на тебя накатывало, когда лез к ней в дом? Когда ее собака тебя чуть не загрызла, как ее…

— Харон, — с облегчением подсказал я. — Только это не собака была, а волк.

— Да черт с ним, с этим Хароном. Ты вспоминай внимательно, как все это было. До мелочей.

Я поморщился. Ох, не хотелось мне вспоминать все, что тогда было. А уж тем более до мелочей… Но спасибо и на том, что про это предчувствие речь зашла, а не про последний раз…

Я честно попытался представить подвал. Свечи, скалящаяся козлиная морда над алтарем… Нет, раньше. Окна. Черные зеркальные окна в старых стенах. Череп в темных очках.

— Вспомнил?

— Угу.

— В какой момент ты почувствовал это свое предчувствие?

— Я… Я пошел в дом. И когда подходил к дому, почувствовал.

— Что? Что именно ты почувствовал?

— Ну‑у…

Ну и как это объяснить — словами?

— Давай, давай! Вспоминай!

— Ну… Что‑то было не так. Опасность.

— Опасность… — недовольно пробурчал Старик. И замолчал. Надолго.

Я открыл глаза. Старик уткнулся в листочки. Переводил взгляд с одного на другой, тихонько постукивая кончиком карандаша по зубам.

Наконец разочарованно крякнул, взял еще один лист — из стопки чистой бумаги — и что‑то нацарапал там. Мрачно поглядел на меня:

— Ладно… Давай попробуем так: когда вообще на тебя находит эта напасть?

— Когда?..

Хм… Ну и вопросики. Когда… Да когда угодно!

Старик нетерпеливо засопел.

— Ну а что ты делаешь, когда чувствуешь, что в тебе просыпается это предчувствие? Что вот‑вот проснется? Что ты тогда делаешь? Как‑то помогаешь?

— Что делаю?.. Ну, останавливаюсь. Прислушиваюсь.

— Замираешь?

— Ну… Да, пожалуй. — Я не выдержал и усмехнулся: — Дед Юр, я никак не пойму. Там, — я кивнул на книжку, — есть что‑то про предчувствия, что ли?

— Может, предчувствия, а может, и не предчувствия… — Старик задумчиво постукивал по зубам кончиком карандаша.

Снова поглядел на меня. Без тени иронии. Я опять почувствовал, как его взгляд буравит меня.

— Иногда вещи иные, чем кажутся на первый взгляд… — сказал Старик.

О, черт! Все‑таки не верит он ни в какие предчувствия!

Всего лишь хитрая проверка, чтобы узнать, не вылезал ли я куда‑нибудь без его разрешения… Виктор? Он что‑то сказал?

Я очень старался, чтобы мой голос не задрожал:

— А про этих чертовых сук там есть что‑нибудь интересное?

— И про них тоже. Но боюсь, как бы не пришлось нам отвыкать от этих сук…

Он замолчал. Снова поглядел на листок.

А я застыл в кресле, боясь вдохнуть. Ноги стали мягкими и кисельными, будто уже меня не держали. Будто их там уже не было.

…как бы ни пришлось отвыкать от сук…

Виктор, чертов Виктор! Это он Старику рассказал, и теперь…

Я только и смог вымолвить:

— Дед Юр?..

Но он не поднимал глаз от бумаги.

— Ладно, рано об этом говорить. Надо еще разобраться повнимательнее. Может, и перепутал чего… Надеюсь…

Только теперь он поднял на меня глаза — и ледяная рука, стиснувшая меня внутри, отпустила.

Я еще не мог понять, что же он имел в виду, если не то, о чем я подумал, то о чем же он говорил, но чувствовал, что не об этом. Тут что‑то другое…

Старик что‑то проговорил, только я не понял.

— Что?

— Это на их диалекте латыни, — сказал Старик. — О четырех сущностях.

— Это о чем?

— Так называется ее книга. — Старик огладил раскрытый разворот. — О четырех сущностях.

— О четырех?.. Я думал, их всего две. Паучихи да жабы.

— Я тоже так думал… Раньше. Пока попадались или «О сущности белолунных», или «О сущности чернолунных», либо «О двух сущностях».

— «О двух» — это на которой живой узор сплетен из обоих узоров?

Старик кивнул.

— А еще две, третья и четвертая? Это что?

Старик погрустнел. Вздохнул.

— Я бы тоже хотел знать, Владик… Странно там все. Я конечно, еще только начал разбираться, но… Как‑то оно непропорционально. Про паучиху много, про жабу поменьше, а про эти две почему‑то вместе и в самом конце книги, гораздо меньше, чем даже про жабу, в несколько раз меньше. Похоже на… — Старик прищурился и сморщил нос, будто принюхивался, глядя на стеллажи. — Знаешь, есть у меня одна паучья книжка, так там в конце есть кратенько о жабах. В самых общих чертах, так… И тут, сдается мне, тоже что‑то вроде вот такого же вот грубого…

Разноголосо зазвонили телефоны.

Пронзительно звенела база в гостиной, ей вторила трубка на кухне и, погромче, еще одна где‑то под книгами на столе. Старик, раздраженно хмурясь, выудил ее и поднес к уху.

— Да!

Трубка что‑то пробубнила, лицо Старика смягчилось.

— Угу… — И он надолго замолчал, слушая трубку. Лишь стрельнул по мне глазами, а потом глядел куда‑то вбок, слушая. И все сильнее поджимая правый кончик губ.

Я невольно затаил дыхание, гадая.

Пытаясь разобрать хоть словно в едва слышном бубнящем голосе… знакомом мне голосе — надеюсь.

Стараясь угадать по лицу Старика. Ну же! Ну!

Старик терпеливо слушал. Минута прошла, еще одна. Лишь кончик губ поджимался во все более кислую гримасу.

— Да… Понял. Ты вот что… — Он снова посмотрел на меня. Замялся, но потом вздохнул и стал говорить при мне: — Ничего не делай. Нет, никуда он не уехал. У меня он.

Старик замолчал, но я слышал, что трубка тоже молчит. Ошарашенная тишина? Надеюсь, тишина. Наконец что‑то прорвалось, но я разобрал лишь интонацию. Старик ответил:

— Сам пришел… Нет, поговорить. О суках, да. Что раньше между ушей пропускал. Теперь решил ума‑разума набраться… Нет… Нет… Нет. И вообще… — Старик еще раз поглядел на меня. — Заканчивай это все… Все заканчивай, да. Оставь его в покое. Совсем, да. Не надо, я сказал! Да… Ну, давай.

Старик дал отбой. Прищурившись, поглядел на меня.

— Ну ты рожу‑то невинную не строй, будто не понял, о чем речь была… — Но я уже чувствовал, как под напускной неприветливостью накатывает теплая волна. — Пошли чай пить.

Он выехал из‑за стола и покатил в коридор.

На деревянных ногах, еще не веря своему счастью, я поднялся.

Получилось…

Получилось! И даже лучше, чем надеялся.

Сработало… Даже не верится.

Я шагнул следом и — остановился. Стоп… Я потер лоб. Но если Виктор ничего не успел ему рассказать и тот разговор с двумя листками был не потому, что Старик подозревал меня в чем‑то…

Если не к моим выездам за город он подбирался, тогда к чему же был весь этот разговор? О чем же он говорил, когда сказал, что как бы не пришлось отвыкать от сук? Старик в самом деле хотел узнать что‑то про мои предчувствия?

Я оглянулся. На стол. На книгу, лежавшую поверх всех остальных. Из‑под толстых листов выглядывали края переплета — металлический, с живым узором. Действительно живым узором.

Что же он там такого нашел?

Хоровод разлапистых жуков‑уродцев и угловатых пауков, тянущийся со строки на строку, без пробелов. Что в них? Я совершенно не разбираюсь в этом.

И даже если очень захочу… Сколько мне потребуется времени, чтобы разобраться в этом? Старик все последние годы с этим возится, но, как выясняется, и он с пятого на десятое понимает…

— Опять замер истуканом, — пожаловался Старик из гостиной. — Выключи там свет и иди сюда!

Глава 5 МОРГ

Я вспомнил, что я забыл.

Глаза, эти глаза…

Рубины, пылающие в свете свечей, провалы за козлиную рожу — к тому, кто глядит из них. Через них. Я же хотел выцапать их. Чтобы не глядели на меня, не пялились — нагло, насмешливо, пренебрежительно… Вырвать их!

Я шагнул к алтарю, протянул руку, но что‑то мешало мне.

Я здесь не один. Кто‑то еще здесь. Сбоку…

Пальцы — на моей руке — и ее глаза, две блестящие черные дыры в корке засохшей крови, между слипшихся черных косм.

Тебя не должно здесь быть — ты же мертва! Мертва, сука! Отцепись!

Я пытался вырвать руку из ее пальцев, но руку стискивало клещами, а слева, за спиной, засопело, цокнули когти. Я понял, кто там, хотел обернуться, отступить. Назад! Чтобы удерживать перед глазами и суку, и ее зверя…

Быстрее, пока он не прыгнул на меня! Быстрее, пока Старик не узнал, что они еще не мертвы!

Я рвался назад, невольно утаскивая следом и ее, вцепившуюся в мою руку, а волк все сопел… и я никак не мог выглядеть его в темноте… и что‑то мешалось под боком, складкой… и эти проклятые рубиновые глаза, буравящие меня…

Я чувствовал этот взгляд, даже когда не видел их, даже выпадая, выдираясь из сна, пока не остался один на смявшейся простыне, вспотевший, с колючей болью в горле, с пересохшими губами.

Так пересохли, что слиплись, еле разодрал.

За окном было еще светло.

Я был мутный, все еще хотелось спать, но пить хотелось сильнее. Я сходил на кухню. Выпил стакан воды, дрожа от холода. В открытые фрамуги натекло ледяного воздуха. Я скорее вернулся, закутался в одеяло.

Обрывки сна все вертелись в голове. Особенно цепко держался привкус стыда, что Старик будет ругать меня за то, что она и ее волк живы…

Я лежал, закрыв глаза, пытаясь вытолкать из себя это неприятное ощущение — тем более дурацкое, что сука‑то мертва, лично запер ее в погребе. И волка ее я убил. Своими руками. Но он держался, этот мерзкий холодок под ложечкой, будто я что‑то сделал не так, не выполнил обещания, обманул, предал кого‑то…

Может быть, не просто так это переплелось. Не причуды сна, а проказы подсознания. Вот и смешался стыд за то, что я обманул Старика прошлой ночью, — с тенью угрызений за то, как обошелся с той последней сукой. Мог просто добить. Сразу же. Может быть, стоило добить…

Я оскалился. К черту! И ее к черту, и эти никчемные угрызения! Теперь она уже не мучается. Мертва. Должна быть мертва.

И черт бы с ней.

А вот то, что Старика обманываю…

Я лежал, глядя в вечернее небо. Странно…

Вроде все правильно я делаю. Знаю, что правильно. Кто‑то должен травить этих сук и вне нашего городка. Должен.

Но в сердце сидела заноза. Старика я обманул.

Но ведь иначе было нельзя. Иначе бы он меня не отпустил. Он не шутил, когда предупреждал… Это был единственный выход. Правильный выход.

Только заноза из сердца не уходила. Суки суками, а Старика я обманул. Он обещал отрезать мне ноги, и я знаю, что он сделает это, если прознает что‑то. Но я помню и его глаза — вчера, когда я уезжал от него…

Я закусил губу, сдернул одеяло и сел на кровати. К черту!

К дьяволу все эти самокопания, все эти хитросплетения совести! Она никогда не довольна. А меня дело ждет.

* * *

Ночь была ясная.

Луна все набирала силу — уже почти полная. Залила светом все вокруг. И висеть будет почти всю ночь, зайдет только перед рассветом.

Среди голых кустов я чувствовал себя, как на залитой светом сцене.

Ни у морга, ни у домика — никого. Два желтых фонаря и пустая стоянка.

А вот за спиной…

Там тоже тихо, но не пусто.

Предчувствие было тут как тут. Мое предчувствие, особое, которому я привык доверять. Только сейчас не тревожное — легкое предупреждение, что что‑то изменилось…

И откуда‑то я знал, что это значит.

Я повернул голову, позвал через плечо:

— Борь?

Резко хрустнула ветка от неловкого удивленного движения. Я почти почувствовал это движение — теплый всплеск за спиной.

На секунду все затихло, а потом зашелестело‑захрустело от души. Шатун пошел ко мне, теперь не скрываясь.

Я слушал его шаги, шелест ветвей по его рукам. Не так уж близко он был, когда я его заметил. Шагов двадцать.

Не оглядываясь, я кивнул ему. С прибытием.

Шатун мялся возле меня, как пристыженный шалун. Выглядело это и смешно, и странно — он все‑таки на две головы выше меня и в плечах в полтора раза шире.

— Влад, как вы меня заметили? — В голосе удивление пополам с обидой, почти детской: так нечестно! Я же все делал правильно, вы не должны были меня услышать!

Если бы еще я сам знал как… С двадцати метров я в самом деле никак не должен был его услышать. Гош научил его подкрадываться.

Я пожал плечами. Неохотно признался:

— Предчувствие.

— Предчувствие?..

Я видел его любопытный взгляд. Он неуверенно улыбнулся, будто не мог понять, шучу я или нет.

Я поморщился:

— Ну…

Как передать словами это ощущение? Старик вот вообще до вчерашнего дня не верил, что оно у меня бывает. Думал, это я сам себе внушаю…

— Гош тебе не рассказывал про Пятиглазого?

— Нет. То есть имя я слышал, а что…

Он вдруг вздрогнул и осекся.

Поднял руку, сдвинул рукав плаща. Под пальцами показался призрачный красноватый свет и тут же погас. Часы? Виброзвонок сработал, что ли?

Хорошие у него часики… И сигнал бесшумный, и подсветка слабая и красненькая. Такая не сбивает глаза в темноте. Сейчас, когда сияет луна, это неважно, а в новолуние бывает неприятно: один взгляд на слишком яркую подсветку часов, и жди потом полчаса, пока зрачки опять аккомодируются к полной темноте. Надо будет и себе такие же завести.

— Одиннадцать, — вздохнул Шатун. — Мне пора. Мы с Гошем договаривались.

Ну, если Гош ему сам сказал… Я кивнул. Еще увидимся сегодня.

Шатун кивнул в ответ и отступил назад.

Двигался он почти бесшумно, через несколько шагов я совсем перестал его слышать, но каким‑то странным образом знал, где он. Знал, как он двигается, медленно, позади меня…

Это ощущение медленно смягчалось, пропадало. Через минуту я вдруг почувствовал, что остался один.

Холодноватое ощущение пустоты.

Не похожее на холод на коже, на реальный, физический холод. Не похожее и на тот холодноватый ветерок, какой накатывает от касания паучих.

Другой холодок — пустоты вокруг. Пустоты и тишины. Город засыпал, в доме справа от больницы гасли последние окна.

Медленно ползли секунды, лениво уплывали минуты…

Где‑то далеко за больницей пару раз проезжали машины. Лай собак все реже. Час пик вечернего выгуливания закончился.

Я слушал, как засыпает город. Слушал тишину, шелест листьев и внимательнее прислушивался к этому прохладному ощущению пустоты вокруг.

Странно… Оно ведь знакомо мне — я не воспринимал его как что‑то новое, явившееся только что, нет, оно всегда было со мной. Но почему‑то только сейчас я обратил на него внимание.

Почему? Странно это все. Живешь, живешь, принимая что‑то как данность… А потом вдруг замечаешь, что это что‑то непонятное.

Ах да, Старик же спрашивал вчера. Поэтому?

Эти его вопросы… Груда книг на столе, поверх всех — черный псалтырь той чертовой суки. И два листа бумаги. Исписанные бисерным почерком Старика — странным для этих могучих плеч и толстых сильных пальцев. Какие‑то стрелочки, знаки вопросов…

Или это мне уже кажется?

Наверно. Домысливаю задним числом…

Я вздрогнул. Что‑то изменилось.

Не в том, что улавливали глаза, уши и кожа, а в этом странном ощущении прохладной пустоты вокруг.

Я замер, пытаясь разобраться в этих странных ощущениях, таких привычных и непонятных. Прохладная пустота как будто бы никуда не делась, но где‑то за затылком появился теплый комочек…

Я закрыл глаза, и это помогло.

Не за затылком теплый комок. Далеко за моей спиной.

Я словно чувствовал, что было вокруг меня: осенняя прохлада, а в ней — облачко, ползущее ко мне. Облачко плотнее и жарче, чем холодный осенний воздух…

В легких стало жарко — сам не заметил, как затаил дыхание, — я вдохнул и открыл глаза. Наваждение дрогнуло и пропало.

Но, странное дело, я был уверен, что не один на пустыре. Да, мое предчувствие. Снова тут как тут. А через миг…

Предчувствие не пропало, но как‑то изменилось. Я очень ярко чувствовал то, что называл предчувствием, но сейчас к этому ощущению совершенно не примешивалось чувство близкой опасности.

Как и полчаса назад, когда подходил Борис. Не опасность, а, наоборот, будто что‑то знакомое. Как запах родного дома, к которому привык, хотя и не можешь толком объяснить, из каких именно ниточек сплетается эта аура домашнего уюта…

Что‑то крупное и плотное позади меня. Дружелюбное. Надежное.

— Привет, Гош, — сказал я, не оборачиваясь.

Гош хмыкнул, удивленно и не без досады. Перестал красться. Под его ботинками зашелестели листья, еще влажные от вчерашнего дождя. Треснула ветка под каблуком.

Он поравнялся со мной, вопросительно глянул.

— Все в порядке, — сказал я. — Еще не приехали. Шатун приезжал, потом уехал. Куда ты его?

— Там. — Гош мотнул головой куда‑то назад, где за пустырем и лесополосой проходит шоссе. — На дороге. Ждет.

Это были типично конторские штучки, но я к ним уже привык. Называется — предварительное выдвижение.

Сесть на хвост пурпурным прямо у больницы слишком опасно. Эти пурпурные ребята быстро заметят слежку. Следить по очереди, передавая ведомых от одного к другому? Тоже проблематично, нас всего трое. Если сесть на хвост прямо здесь, даже две смены не помогут. На пустых ночных дорогах слишком подозрительно, когда позади постоянно висит одна машина.

То ли дело, когда позади пусто, пусто, а потом сами пурпурные нагонят случайную попутку, которая после обгона чуть прибавит и увяжется за ними. Верстах этак в десяти от городка. А лучше — в двадцати. Тут уж без всякой смены можно сопровождать долго и без всяких подозрений…

Надо только угадать с направлением. Выезжают они по тому шоссе, конечно, но куда? Не сворачивают ли на первом же съезде? Вот Гош и снарядил Шатуна ждать их где‑то впереди на том шоссе, ведущем на северо‑восток, — точно ли оттуда они приезжают, со стороны московских пригородов?

Я скорее почувствовал, чем услышал, движение Гоша. Он двинулся прочь от меня. Уже уходит.

— А ты? — обернулся я. — К нему?

— Потом.

— А сейчас куда?

— На северный.

Ага… Хочет одновременно раскручивать и ту жабу с усатым.

Вчера Гош уже выдвигался туда, на север, угадывая, откуда едет жаба. Неудачно. В ту сторону следить сложнее. Крупных городов нет, куча поселков и паутина мелких дорог. Попробуй угадай, откуда они приехали. Но может, сегодня повезет.

— А не опасно — распыляться вот так?

Гош помедлил, нехотя кивнул. Да, опасно. Потом мотнул головой на домик и сморщился: не нравится ему это все, ох как не нравится. Все‑таки разлепил губы:

— Надо начинать разгребать.

Он мотнул головой на луну.

Да, полнолуние уже завтрашней ночью. Ритуальный день у жаб.

Пожалуй, прав Гош. Надо спешить, а то после ритуала могут разбежаться и где их потом искать? Распыляться опасно, но надо — прав Гош… Как всегда, впрочем. Смотрит на шаг вперед. Конторская выучка, ее не пропьешь.

— Ладно, Гош… Сюда еще заедешь или там будешь сидеть, пока они обратно поедут?

Гош склонил голову к одному плечу, потом к другому — ни да ни нет, как получится.

— Думаешь, ваши выдвижения могут не сработать?

Гош поморщился.

— Только один к ним не лезь, если что. Ладно?

Гош хмыкнул: не дождетесь.

Ну да. Тому, что от геройства одни проблемы, — этому в их конторе прежде всего учат…

Он скользнул назад, неслышно ступая по опавшей листве, беззвучно отводя ветви кустов. Теплое ощущение, что со спины меня прикрывают, таяло вместе с ним.

Я вздохнул. Конечно, хорошо бы сегодня же узнать, где живет та сука с усатым. И откуда приезжают те совсем молоденькие жабки с пурпурной охраной… И все же жаль, что его сегодня не будет рядом. С Гошем я чувствую себя увереннее.

* * *

Когда справа сквозь ветви пробился свет фар, я ждал, что это «ауди» жабы. Она приезжает первой. Но по новенькой дороге вскарабкался «мерин».

Вполз на стоянку, превратившись под светом желтых фонариков из черного в темно‑темно‑пурпурный. Защелкали дверцы.

Все те же двое мужчин в пурпурных плащах и те же две молодые женщины — только сегодня одеты совсем иначе. Если это вообще можно назвать одеждой.

Черные накидки, не достающие даже до колен. И все. Руки ниже локтя голые, голые ноги, никакой обуви. Широкие капюшоны утопили лица в тени.

Тончайший шелк струился по телу. Вздрагивающие от осеннего холода плечи, тонкие талии, бедра… У маленькой на груди натянулся шелк на затвердевших сосках.

Ежась от ветра, они просеменили босиком по мокрому асфальту, взбежали по ступеням и юркнули внутрь. Один пурпурный поднялся вслед за ними, второй вернулся в машину.

Я стоял, оцепенев.

Черные накидки…

Я уже видел такие накидки. Они могут значить только одно. Ритуал сегодня. На миг перестав верить собственной памяти, твердившей, что полнолуние завтра, я оглянулся на луну.

Но луна висела еще не круглая, еще ущербная с края. Полнолуние завтра.

Я поежился. Снова поглядел на домик.

Какого же дьявола вы приехали в накидках, если полнолуние только завтра? Полнолуние завтра, а в накидках уже сейчас…

Меня опять пробрала дрожь.

Основная часть ритуала завтра, а начнут они прямо сейчас. Потому что это не тот ритуал, который я видел, не тот, который знаю на собственной шкуре. Оттого и три жабы в одном месте…

Из‑за угла морга выпрыгнули желтые конусы фар. Повернули, лучи пронзили кусты. Я присел, сжался, чувствуя себя черным камнем посреди светящегося кристалла, пятном, которое просто невозможно не заметить…

Наконец‑то фары ушли прочь.

Я открыл глаза. Черная «ауди» развернулась и встала рядом с «мерином».

С водительского места вылез усатый, только сегодня от его жизнерадостности не осталось и следа. Открыть дверцу для жабы он и не подумал. Она вылезла сама — тоже мрачная. Насупленно поглядывая на своего спутника. Или виновато?

Усатый распахнул заднюю дверцу со своей стороны и присел на корточки. Лицо совсем окаменело. Покусывая верхнюю губу и щеточку усов, он протянул руки в салон, что‑то тронул, осторожно, бережно.

Сквозь тонированное заднее стекло я не видел что.

Усатый, не вставая с корточек, сунулся внутрь, потом подался назад. Приобняв, он помог выбраться из машины ребенку.

Худющее, нескладное создание в длинной девичьей ночнушке, поверх ночнушки накинут плащ со взрослого плеча. Реденькие белесые волосики беспомощно распластались по лобастой голове, словно нарисованные на коже, — будто она уже лысела.

Она была ко мне боком, почти спиной, но почему‑то мне казалось, что и лицо у нее такое же неказистое, как и тело, — слишком грубые черта, почти мальчишеские.

Вылезла из машины и пошатнулась. Усатый тут же схватил ее, удержал. Обнял ее за плечи и повел к крыльцу. Тихо, не спеша. Ребенок шаркал, как бессильный старик.

Прошли под фонарем, и я понял, что волос у нее еще меньше, чем мне показалось сначала. Мне так показалось из‑за ее кожи. Шея, затылок — серые, испещренные пятнышками и складочками.

Они поднялись на крыльцо, свет фонарей вычертил профиль, и я дернулся назад.

На миг мне показалось, что я уже видел это лицо. Знаю его. Лицо белобрысых близнецов, которых привезла паучиха.

Нет, не может быть! У того были хорошие волосы, нормальная кожа, упитанное тело… То был пышущий жизнью, розовощекий крепыш, а тут…

Усатый осторожно лавировал на крыльце, чтобы придерживать ребенка и одновременно открыть дверь, не задев его. На миг ребенок остался сам по себе. Оглянулся, будто что‑то почувствовал — прямо ко мне. Будто знал, что я здесь, в темноте, гляжу на него…

Его лицо было еще хуже, чем затылок, — сморщенное лицо маленького старика. И только в глазах еще пряталась жизнь — в глазах загнанного звереныша, которого тащат на бойню…

Это был он. Тот второй, которого паучиха отдала жабе.

Гош говорил, что видел его здесь. Но почему же он мне ничего не сказал о том, каким он его видел…

Жаба давно ушла в дом вслед за ними, а я все стоял и никак не мог прийти в себя.

Или когда Гош видел его, он был другим? Прежним?

Гош, Гош, скорее бы ты приехал! Лучше бы тебе узнать и про накидки, и про то, что мальчишка опять здесь! Если это не начало ритуала, то что?

Еще бы понять, что за ритуал… Для чего…

* * *

Я ждал, когда подъедет Гош или Борис.

Пока их цели здесь, им нет никакого смысла сидеть на дорогах. Эти суки возятся здесь всю ночь. Гош спокойно может подъехать понаблюдать за ними отсюда пару часов, а потом вернуться на дорогу.

Я ждал Гоша, но минуты текли, а за спиной было холодно и пусто.

Перед домиком тоже пусто. Пурпурный не вылезал из машины.

Постепенно нервы отпускало, я мог мыслить связно.

Нет, едва ли ритуал уже начался. Все‑таки он должен проходить во время полнолуния. Завершаться он должен завтра, и если они начнут сейчас, им придется прерываться — не могут же они целые сутки напролет что‑то там делать?

Хотя… Их же трое… Может быть, именно поэтому и трое?..

Но между двумя ночами будет день! А днем чертовы суки привыкли спать! Они живут ночью!

Хотя… Почему паучихам удобнее ночью, понятно. А жабам? Может быть, им это не так важно? Что, если они могут не прерывать ритуала даже днем, когда город вокруг них проснется и оживет?

Ни черта не понятно!

И еще мальчишка. Что с ним случилось?

Гош, Гош! Ну где же ты! Хотя бы про мальчишку точно выяснить — какой он был, когда ты его видел?..

Дверь открылась через два с половиной часа.

На этот раз вышли и девчонки, и жаба. Все трое совершенно вымотавшиеся.

Девчонки ходили туда‑сюда меж фонариков, шлепая по лужам босыми ногами, но не замечая холода.

Жаба осталась на крыльце. Стояла, тяжело опершись на перила, наполовину скрытая тенью от козырька. Сначала мне показалось, что она внимательно наблюдает за девчонками, но она шелохнулась, лицо вышло из тени — ее глаза были закрыты.

Она так и стояла с закрытыми глазами, медленно вдыхая и выдыхая всей грудью.

Нет, не выдержать им так сутки напролет, до полнолуния. Скорее они сами сдохнут от таких усилий.

Но, черт побери, что же они там делают, что так устали?!

И с чего я взял, что ритуал должен идти непрерывно? Может быть, пауза допустима. Начнут сегодня, а завтрашней ночью завершат. Как раз в полнолуние.

Знать бы, что они там делают!

Я знаю, что можно сделать с мальчишкой… Что эти чертовы твари делают с мальчишками во время ритуала. Но у них на это уходит несколько минут. Редко полчаса. А они там больше двух часов были!

И опять ушли в дом…

* * *

Они пробыли внутри еще час.

Девчонки вышли и спустились к машине безвольными сомнамбулами.

Сама жаба была немногим лучше. Вышла минут через пять после того, как отъехал «мерин». Вместе с усатым. Он вел ее, обняв за талию. Она шла медленно и тяжело, почти как мальчишка, когда усатый вел его к дому…

Самого мальчишки я не видел, но я чувствовал, что он еще жив. Жаба уже привозила его сюда, а потом увезла. Гош видел. Увезет и на этот раз. Он ей нужен к полнолунию.

Если вообще нужен. Не знаю, что они здесь готовят, но это не тот ритуал, к которому я привык…

И не хочу узнать. Я развел полы плаща.

Усатый вел ее к машине. Я ждал, когда он вернется в дом за мальчишкой.

Если мальчишка такой же слабый, каким был, а скорее всего, еще слабее, — усатый будет долго возиться. Может быть, мальчишку вообще придется выносить на руках.

А пурпурных уже нет. Жаба одна в машине. Усталая. Выжатая.

Шанс.

Рывок к машине, рвануть дверцу с ее стороны, Курносого внутрь, прямо ей в голову — и на курок… Успею?

Усатый распахнул дверцу, помог жабе забраться внутрь. Она едва двигалась. Уселась на сиденье, ногами снаружи, не в силах их перекинуть внутрь. Усатый мягким движением перебросил одну ее ногу через порожек, вторую.

Наверно, успею. Но что, если это все — ловушка?..

На живца. Проверить, не следит ли кто за ними. А может быть, уже знают, что следят. Уже не проверяют, а ловят.

И дверца будет заперта. Стекла пуленепробиваемые. Сука вовсе не усталая, а усатый замрет за дверью, только и ожидая, пока я покажусь из кустов. И те пурпурные вовсе не уехали никуда, а ждут где‑то рядом.

Усатый захлопнул дверцу.

Мои пальцы сами собой добрались до Курносого. Я чувствовал в руке холодок рукояти, но еще не знал, что я сделаю.

Моя воля застыла монеткой на ребре.

Не дури…

Шанс…

Усатый медленно развернулся. Он тоже порядком устал за эту ночь. Или притворяется?

Когда начинать движение? Как только он закроет дверь? Или выждать секунду? Две? Есть в двери глазок? Кажется, нет… Если он не закроет дверь до конца, в щель все равно ничего не увидит, машина стоит с другой стороны… Но где‑то под краем крыши может быть видеокамера, а внутри монитор. Тогда ему ни щель, ни глазок не нужны…

Я замер, готовый к рывку. "Нервы натянуло, как струну. Я весь дрожал, пальцы на Курносом вспотели.

Усатый не вернулся в дом. Он медленно обошел машину и забрался на водительское место. Машина ожила, выкатила со стоянки и свернула за морг.

Я остался один.

* * *

Хуже всего было то, что я не мог позвонить им.

Они сейчас без мобильных, а по стационарному… Я даже не знаю, где они сейчас. Если у них все нормально и они увязались следить до самой Москвы…

Пока туда, потом обратно в Смоленск, это еще четыре часа. Будут там в лучшем случае поздно утром.

Кое‑как я дотерпел до рассвета. Даже родной «козленок» не успокаивал. Я изъерзал сиденье, музыка не помогала.

Попытался подкрепиться — надо! — даже достал из багажника пачку галет и жестянку тунца, но еда не лезла в горло.

Руки ощутимо дрожали.

Я достал фляжку, уже почти пустую. Глотнул коньяку. По глотке прошла теплая волна, расползлась в животе, но не смогла вымыть холодок из‑под ложечки. Я мелко дрожал. Весь.

Ничего, ничего…

Это не страшно. Когда перед делом — не страшно. Главное, сделать первый шаг. Потом легче. Уж это я знаю.

Я поболтал фляжку. На самом донышке, на один глоток. Я допил и бросил фляжку на сиденье. Проверил Курносого и выбрался из машины.

Небо на востоке светлело.

Пора.

* * *

Дверь в морг была не заперта. Я приоткрыл и прислушался. Тут же фыркнул, выбрасывая из легких смрадный запах. Тяжелый запах мертвой плоти, едкая резь хлорки…

Можно понять этих жаб. Проводить ритуал в такой вони… Не уверен, что это в человеческих силах.

Всасывая воздух через рот крошечными порциями, я шагнул внутрь и прикрыл дверь. Дверь протяжно заскрипела.

Длинный коридор. Обшарпанные стены, когда‑то давно выкрашенные в темно‑зеленый цвет. Две скамейки, покрытые изодранным кожзаменителем, из‑под которого торчит вата. Кое‑как уложенный линолеум, горбатый от воздушных бугров.

И этот ужасный запах, притерпеться к которому не получалось. Господи, как же они тут летом‑то, когда жара стоит?..

Из четырех ламп дневного света горела только одна, и та как‑то слабо и желтовато. Концы коридора тонули в сумраке. Далеко слева, за темным провалом, светлел вход на лестницу.

Но мне не туда. Мне влево. Где‑то там, в конце здания, с внешней стороны пристроен тот малиновый домик.

Не просто же так он пристроен впритык? Нет, не просто так. И чтобы понять, что внутри, не обязательно входить через тот вход, что на виду…

Где‑то далеко по коридору что‑то не то скрипнуло, не то шлепнуло. Кто‑то откашлялся.

— Саныч, ты?

О, ч‑черт… Там не только лестница. Где‑то перед ней спрятался в темноте поворот вбок, в глубь здания. И где‑то там, не так уж далеко за поворотом, кто‑то есть. Может быть, не в самом коридоре, а в кабинете с распахнутой дверью…

Скрип двери услышали?

Я развернулся и двинулся в противоположную сторону, стараясь не шлепать подошвами по линолеуму. Бугры воздуха под ним играли в салочки.

Сзади по коридору снова — разнесся металлический скрип, хруст чего‑то кожаного. Или кожзаменителя? Откуда здесь кожа?..

И — шаги. Тяжелые и раздраженные.

Приближаясь.

Черт бы его побрал!

Я пошел быстрее. Побежал бы, но этот чертов горбатый линолеум и так хлопал с каждым шагом!

Хорошо хоть на свете экономят… Единственная лампа осталась позади, темный конец коридора уже близко. Только бы линолеум не шлепнул воздушным пузырем под ногой!

Шаги за спиной были все громче — и все отчетливее. Он уже на самом углу, сейчас свернет сюда. Я скользнул вперед по диагонали, поближе к стене. Только свидетелей мне и не хватало!

В каком‑нибудь другом морге я бы от санитара, пожалуй, просто отвязался. Хватило бы невнятного бреда про частное расследование и какое‑нибудь опознание. Тут главное — шкалик водки, невзначай выглядывающий из кармана. Санитары в моргах вечно пьяные, и их можно понять.

В другом месте я бы так и сделал. Но не здесь.

Если те жабы прознают, что был кто‑то странный и что‑то вынюхивал… Может быть, Гош и переоценивает тех ребят в пурпурных плащах. Может быть. Но лучше не проверять.

Звук шагов изменился — он вышел из‑за угла.

Я сделал еще шаг и замер, прижавшись к стене.

Шаги остановились. В сумраке, в самом конце коридора, на фоне света с лестницы — темный силуэт. Кажется, спиной ко мне…

Ну, давай же! Иди на лестницу! Проверь, не там ли шумели!

Силуэт развернулся, и снова раздались шаги. Он шел сюда. Черт бы его побрал!

Из сумрака выступил белый халат. На голове, черными рожками, растрепанные волосы — спал он, что ли?

Я попятился назад вдоль стены. Кожаный плащ предательски зашелестел о стену. Я сморщился, чуть отлип от стены, шагнул назад…

И закусил губу, чтобы не заорать — кто‑то ткнул меня в спину!

Нет, всего лишь дверная ручка.

Санитар был уже на середине коридора, под ярким светом ламп. Тяжелый шаг был под стать фигуре. Ему бы не в морге, ему б в психушке работать, буйных вязать. Или в тяжелоатлеты податься, штангу толкать.

Под лампой он остановился, толкнул входную дверь и высунул голову на улицу.

Я скользнул еще на шаг назад, нажал ручку и приоткрыл дверь — половинку широкой двойной двери, обитой драным дерматином.

Здесь неожиданно ярко горели лампы. Обмахнул взглядом кафельный пол, заляпанные чем‑то темным столы, на одном из‑под грязной простыни торчит лысая макушка… — прозекторская, черт бы ее побрал! — и быстро прикрыл дверь.

Мне надо до конца коридора, еще десять шагов, к последней двери. Там холодильники.

— Саныч? — глухо донеслось из коридора.

Он вышел на крыльцо, но держал дверь открытой.

— Саныч?! — Раздраженный вопль, почти злой.

Но не пьяный, это точно. Жаль.

Краем глаза я увидел, как он ступил обратно внутрь. Я шмыгнул в прозекторскую и прикрыл дверь.

Еще раз огляделся. Никого, если не считать покойников. Хорошо.

Я прижал ухо к двери.

Шаги…

Пару секунд я еще пытался убедить себя, что они удаляются, но он шел сюда. Черт бы его побрал!

И шагал он теперь быстрее. Не задумчиво шел проверить, не показалось ли ему. Нет, теперь он точно знал, куда идет. Шаги быстрые, злые. Черт возьми! Везет как утопленнику!

Если он найдет меня здесь, тогда уж точно не отвяжется. Морочить ему голову отговорками бесполезно, только хуже будет. Еще лучше меня запомнит. Черт, черт, черт!

Осторожно ступая по звонкому кафелю, я засеменил вправо.

Мимо прикрытого простыней трупа, мимо пустого разделочного стола.

Бесшумно, но быстрее, быстрее! К двери за столами. Скорее всего, ведет прямо в холодильную. Спасительница!

Я дернул дверь, скользнул внутрь — точно! — в холод и такой же холодный белый свет, здесь тоже ярко горели люминесцентные лампы. Я уже закрывал дверь, когда другая, в прозекторскую, открылась.

Но это не страшно. Это мне, сбоку, было видно, как дверь открылась. А вот ему надо еще войти и повернуть голову…

Слушая, как пульс стучит в ушах, я очень мягко довел дверь до косяка — чтобы, не дай бог, не хлопнула. Так же мягко дал ручке подняться…

Клац!

Стальной язычок замка ударил, как спущенный курок. В длинном проходе с кафельным полом и металлическими стеллажами по бокам звук запрыгал, долго не затихая.

Там, в прозекторской, пол тоже кафельный.

Черт бы его побрал!

Опять на носках я засеменил прочь от двери. Между стеллажей в два яруса, на нижних полках лежало несколько тел. Из‑под грязных тряпок вместо простыней торчали кисти рук, ноги…

И совершенно четкое чувство взгляда в спину. Позади меня кто‑то есть!

Я крутанулся на каблуках, но проход был пуст. Лишь еще два холодных тела на полках слева и справа. За ними проход сворачивал влево.

Я с опаской заглянул туда — ощущение, что здесь кто‑то есть, не уходило. Но там никого не было.

Всего два шага до стены. Вправо еще один поворот, там опять полки с телами, а слева, в стене — дверь! Это ее я видел из коридора…

Звонкий язычок снова щелкнул.

— Саныч?

Да дьявол тебя побери! Да отвяжешься ты или нет?!

Я замер, а за углом, невидимый для меня, всего в нескольких шагах, стоял санитар. Не уходил. Нет, сейчас мне тут толком не осмотреться, придется лезть потом еще раз. Но хотя бы выберусь незамеченным.

Я очень осторожно нажал ручку, готовый, что и здесь будет такой же хлесткий язычок замка… Только эта дверь была заперта.

— Да Саныч, маму твою клизмой! — Голос был злой, очень злой и совершенно не пьяный. — Здесь ты?

Мне казалось, полые металлические ножки стеллажей тихо звенели, резонируя его голосу.

Что теперь?

Дыхание вырывалось из моего носа облачками пара. А я стоял и не знал, что делать. Дверь заперта, спрятаться здесь не за чем.

Справа от меня на стеллаже лежало тело под грязной простыней, но это только в фильмах бывает обманчивый монтаж: хлоп — и новый кадр, где герой уже лежит под грязной простыней, а труп из‑под нее куда‑то подевался и не скрипнул старый раздолбанный стеллаж, вообще ни шороха…

Нет, у меня так не выйдет.

Гулкий шаг по кафелю.

Всего один. Он еще стоял в дверях. Наверно, все. еще держится за ручку, как тогда держался за входную дверь. Заглядывает, но все еще ленится идти…

Нет, не ленится. Почему‑то не хочет.

Если бы ленился, то не полез бы в прозекторскую, вообще никуда бы не ходил…

Но размышлять было некогда. Боясь даже развернуться, чтобы не хрустнул плащ, я шагнул назад.

Еще шаг… еще… еще.

Длинный он хоть, этот второй пролет холодильной? Если он дойдет до конца первого, то ему даже поворачивать не придется — он меня и так увидит, прямо от поворота…

Я пятился, с каждым шагом боясь наткнуться на стену, и слышал его шумное дыхание.

— В прятки со мной играешь, что ли? Я же слышал!

Не оборачиваясь, я пятился дальше. Забиться в самый конец. В самый дальний угол. Может быть, он подумает, что звук ему просто померещился и уйдет, не осматривая все? Только заглянет в поворот, а сам сюда соваться не станет…

Санитар зло выдохнул и зашагал. Быстро и целеустремленно. Шаги гулко скакали между кафелем и железными стеллажами.

Вот он повернул, вошел в разрыв меж несущими стенами. Не глядя на дверь слева — он‑то знал, что там дверь, и, может быть, сам ее запирал, — сразу повернулся вправо, ко мне…

В спину мне уперлась стена.

Все, пришли. Конец прохода. Всего девять больших шагов.

Он стоял прямо передо мной. Повернувшись ко мне.

Я глядел на него. Ламп здесь было много, свет заливал каждый уголок комнаты. Халат у него был мятый и такой грязный, что уже не белый, а сероватый. Волосы криво топорщились со сна. Трехдневная, а то и больше, щетина.

И злой. Очень злой. Лицо припухло, глаза покрасневшие, будто уже несколько дней он дремал короткими урывками, а то и вовсе не спал.

Он посмотрел на меня…

Я не знаю, чего я больше испугался. Того, что он должен был сделать, заметив меня, или того, что он сделал.

Он даже не вздрогнул.

Его серые прозрачные глаза, окруженные розоватыми белками с красными жилками сосудов, скользнули мутным взглядом по полкам для трупов с правой стороны прохода. Первый ряд, второй, третий…

Дальше был я. Залитый светом, как на ювелирной витрине.

Санитар смотрел на третью полку, прямо у моей правой руки, и его зрачки рывком перескочили через меня — на полку по левой стороне. На ту, что была ближе ко мне, потом на вторую, потом на ближнюю к себе…

На лице санитара выступила досада. Его взгляд пошел обратно. По левой от меня череде полок. Первая, вторая, третья… и опять рывком перескочили через меня. Прошелся по полкам с правой стороны….

И ощерился, как цепной пес, который чует чужака, да цепь слишком коротка.

Я как зачарованный глядел на это помятое лицо с набрякшими синяками под глазами. Нет, он не пьян. От него не пахнет. Ни спиртом, ни алкогольным перегаром. Это не выпивка — это от недосыпа.

И кажется, я даже знаю, сколько именно он так недосыпает…

Не спит, потому что вместо того, чтобы идти домой в конце смены, перебивается на топчане за углом коридора. Вскакивая каждый раз, когда в морг кто‑то входит. И спешит проверить, кто пришел. Свои или кто‑то чужой? Кто‑то, кто слишком интересуется тем, что происходит в морге…

Пятые сутки. С тех самых пор, как достроили домик малинового кирпича и провели к нему идеальный съезд прямо с шоссе.

Санитар зажмурился, помотал головой. Еще раз оглядел весь проход — попытался.

На этот раз он повел взглядом выше, над полками с трупами, по стене, выкрашенной тошнотворно‑болотным цветом, с неровностями от предыдущих слоев краски, которую здесь не счищали, а раз за разом красили поверх, из года в год, из десятилетия в десятилетие…

Но результат был тот же. Он просто перескочил взглядом через меня.

Через меня ли?..

Чувствуя, что не надо — лучше подождать! Потом, когда он уйдет! Но я был как в тумане и все‑таки оглянулся.

Там была не стена. Там была металлическая дверь. Новая, еще блестящая полиролью, тем особым магазинным лоском новой вещи, что держится только первые дни. Стена вокруг была идеально ровная, совсем недавно покрасили в цвет морской волны.

Санитар вздрогнул, вскинул глаза прямо на меня… но его зрачки прыгнули в сторону. Замерли на полке с трупом справа от меня.

А я стоял как во сне. Во сне, который уже был со мной однажды…

Я ведь уже видел такое. Тот кавказец, в подвале. Он тоже не мог видеть алтарь.

Только тогда это был слуга. Ему промывали голову долгие месяцы, чтобы добиться такого. Здесь же…

Это ведь не слуга. Это обычный санитар, который здесь работает. Та, которая сделала с ним такое — сколько она трудилась над ним? Полдня? Час? Пять минут?

Или хватило одного касания?..

Я сглотнул.

Санитар все крутился на одном месте, шаря глазами по сторонам. Силясь взглянуть в тот конец мертвецкой, но лишь морщился и фыркал как собака, сунувшая нос в банку с гуталином. Не мог.

И все‑таки он чувствовал, что тут кто‑то есть…

Он присел, заглянул под полки. Вдоль левой стены, вдоль правой. Перепрыгнув взглядом через мои ноги.

Встал. Потянулся к трупу на полке, будто хотел приподнять простыню и взглянуть на лицо, но так и не приподнял. Рука замерла, будто он забыл о ней.

Он повернулся ко мне и медленно пошел.

Прямо на меня. Шаря взглядом по сторонам, вглядываясь в покрытые простынями трупы. Когда его лицо смотрело на меня, его взгляд вдруг уходил в сторону.

Господи, он же уткнется в меня носом…

Он прошел первый ряд полок, второй.

Я мог бы шагнуть вперед и коснуться его рукой. Еще два его шага и…

Он вдруг встал, как налетел на стену. На миг лицо потеряло выражение, глаза осоловели. Всего на миг. Бульдожья решимость удержалась.

Он потряс головой, опять ощерился и двинулся вперед. С натугой, будто сквозь воду шел, сквозь смолу продирался. Теперь совсем медленно.

Если бы я протянул руку, я мог бы толкнуть его.

Я невольно задержал дыхание, в холодном воздухе облачка пара плыли прямо ему в лицо. Я слышал вонь его давно немытого тела, его тяжелое дыхание, пропитавшие его одежду запахи хлорки, больницы и столовой…

Но он смотрел только на полку слева от меня, на тело, скрытое под простыней.

Полки шли в два яруса, и я только теперь заметил, что справа и слева от меня тела лежат не только на нижнем ярусе, но и на верхнем. Хотя в начале пролета трупы лежали только на нижних полках. А до поворота, в первом пролете, и первый‑то ярус был не весь заполнен…

Санитар начал поворачиваться от тела ко мне и вдруг дернул головой, рывком переведя взгляд с нижней полки слева от меня на полку справа.

В его лице мешались подозрение и раздражение, злость и упрямство. Медленно, весь оскалившись от натуги, будто на его руках висели гири, он поднял руку, потянулся к простыне на трупе…

И без того медленное движение руки еще замедлилось, стало совсем сонным…

И вдруг его лицо потекло, меняясь. Раздражение, упрямство, желание что‑то выяснить — ушло, развеялось без следа. Осталось лишь недоумение.

Рука совсем застыла.

Он нахмурился, глядя на руку. Огляделся вокруг, вновь обогнув меня взглядом, явно не понимая, что здесь делает.

Шагнул назад. Потер лоб. Еще раз огляделся.

Вдруг съежился, задрожал, плотнее запахнул халат. Развернулся и, шоркая, пошел прочь.

Свернул в проем, еще несколько шагов, хлопок двери и звонкий щелчок язычка.

Стало тихо.

Тишина, пустота и облачка пара, вырывающиеся из моих ноздрей…

Но меня не отпускало ощущение, что он не ушел. Что он хлопнул дверью, а сам не вышел. Так и стоит перед дверью.

Предчувствие.

Такое четкое, что я стоял, не двигаясь с места. Обратившись в слух.

Он меня ловит…

Он как‑то понял, что не может смотреть сюда, понял, что какой‑то подселенный ему в голову вредный домовой не дает ему сделать этого, не дает понять, что он видит, когда смотрит сюда. Может быть, не дает даже думать об этом.

Но если я выйду из этого угла с новой дверью, дойду до конца пролета и поверну — под его ожидающий взгляд…

Сколько я так стоял? Пять минут? Четверть часа?

И вдруг понял, отчего на самом деле у меня ощущение, что рядом кто‑то есть. Дверь!

Я развернулся.

Лакированная черная сталь. Лампы отражались в ней, как в зеркале. Золотистая ручка, накладка над замками.

Отпереть я ее, положим, смогу, кое‑чему Гош и меня научил. Но…

Я медленно поднял руку, не решаясь проверить, заперта ли дверь. Не решался даже коснуться ручки.

Сейчас там, внутри, нет никого — ни жабы с усатым, ни девчонок с пурпурными, — они все уехали, это я сам видел.

Но три недели назад мне тоже казалось, что все, кто жили в доме чертовой суки, в отъезде… Казалось до тех пор, пока волк не метнулся из‑за спины к моей глотке. Волк, умевший красться почти беззвучно.

То было у обычного домашнего алтаря, где хозяйничала всего одна чертова сука. А сколько их было здесь? Жаба и две молоденькие… И еще была как минимум одна паучиха — та, что с легкостью превратила санитара в сторожевого пса, заставила его забыть про все, кроме морга и холодильных, не спать уже пятые сутки…

Санитар…

Я нахмурился. Потер лоб. У меня была какая‑то мысль, связанная с санитарами… Я оглянулся на трупы. Перед дверью лежали сразу четверо — и на нижних полках, и на верхнем ярусе. А в первом пролете, у входа в холодильную, и на первом ярусе пустые места остались…

Почему?

Санитарам было бы проще положить тела у входа, чем тащить трупы в самый конец, да еще закидывать на второй ярус.

Так почему же они лежат здесь, на втором ярусе?

И простыни… На тех трупах, что были подальше от двери, были не простыни, а древние, серые от времени тряпки. На этих четырех возле новой двери — белоснежные крахмальные простыни.

На нижней слева полке из‑под простыни выглядывали голые мужские ноги, на большом пальце висел ярлычок со временем смерти.

Я осторожно приподнял бумажку. Вчера, одиннадцать часов вечера. То есть уже позавчера.

Я еще раз поглядел на ногу. Мне в плаще было холодно, и пальцы в перчатках леденели, а у трупа пальцы ног были розовыми, как у младенца после теплой ванной…

Я тряхнул головой. Спокойно, спокойно! Это только кажется.

Но кожа розовая! Розовая и даже на взгляд теплая и мягкая…

Не сходи с ума!

И своим глазам тоже не верить?..

Глядя на эти розовые ноги, я переплел пальцы домиком, постучал так, потуже натягивая перчатки. И, сморщившись от омерзения, потянулся указательным пальцем к ступне трупа.

Ткнул в ступню и шарахнулся назад, налетев на полки позади.

Не отрывая взгляда от розовых ног.

Прошли сутки. Это значит самый пик трупного окоченения. Должен быть самый пик окоченения…

Но это не была плоть окоченевшего трупа.

Это не труп!

Не сходи с ума!

Я заставил себя шагнуть к телу, заставил себя еще раз коснуться ступни.

И опять не удержался, отдернул руку. Мне не показалось. Палец легко продавливал кожу и… Может быть, виновата была перчатка, но мне вовсе не показалось, что тело холодное.

Очень осторожно я надавил на пальцы ноги. Они легко согнулись и лениво разогнулись обратно.

Руки у меня задрожали. Я опять чувствовал себя как во сне.

Я видел ярлычок со временем смерти, чувствовал холод морга — дыхание вырывалось туманными облачками, но тело передо мной не было ни холодным, ни окоченевшим…

Я сделал шаг вперед, к голове. Взялся за край простыни. Сжал складку в пальцах, но не решался откинуть край простыни.

Может быть, Старик прав? Может быть, иногда следует остановиться?..

Просто остановиться.

Еще можно развернуться и уйти. Заставить себя поверить, что мне лишь показалось. Убедить себя, что дело не в том, что тело лежит возле двери в пристройку к моргу, виновато всего лишь странное стечение обстоятельств. Ошибка врача, летаргический сон…

Еще можно уйти и забыть обо всем этом.

Я стоял, вцепившись в простыню, и у меня было ужасное чувство, что может случиться что‑то непоправимое. Что от мира, каким я привык его видеть, вот‑вот отломится кусок. И этим дело не ограничится. Все, к чему я привык, вот‑вот пойдет трещинами, рассыплется карточным домиком…

И я не знаю, что будет взамен.

И не хочу знать!

Да, я трус. Ужасный трус. Мне ли себя обманывать?

Страшно.

Не хочу…

Но есть вещи, которых я боюсь еще больше. Что однажды все те, кто еще может что‑то изменить в этом проклятом мире, все они вот так же остановятся на пороге. Поверив, что есть вещи, в которые лучше не лезть…

Я втянул полную грудь воздуха, сунул руку в карман. Достал Курносого.

Но простыню с лица сдергивать не стал. Сделать это было выше моих сил. Потому что…

Это смешно! Это смехотворно!

Да, знаю. Смехотворно. И все‑таки лучше не стоять у рук трупа, когда сдергиваешь с него простыню.

Я шагнул назад, к ногам. Тихонько взялся за простыню. Дернуть. Просто дернуть и — конец страхам. Это всего лишь труп, бездыханное тело…

Я втянул полную грудь ледяного воздуха и дернул простыню.

И шарахнулся вместе с простыней. Вцепился в пистолет обеими руками, наставив его в лоб. Палец почти надавил на курок… я успел остановиться.

Не выстрелил, но сердце толкалось в груди, и каждый удар отдавался тяжелым толчком в ушах. Руки ходили ходуном, мушка прыгала по лицу…

Трупа?

Не уверен…

Правая половина лица была неподвижна. Умиротворенная, как посмертная маска из гипса. Но только правая половина.

Левый глаз был приоткрыт. Я видел полоску белка, но каряя радужка уехала в самый угол глаза, будто он хотел рассмотреть кончик своего носа. И вся левая половина лица — перекрученная, как комок отжатого после стирки белья. Не искалеченная, а изуродованная изнутри, мышцами, натянувшимися в неестественном, невообразимом сочетании. И…

Они все еще не застыли.

Левый краешек губ дрогнул, оттянувшись вниз.

Расслабился и снова оттянулся вниз. И опять.

Раз за разом, снова и снова…

Как зачарованный, я глядел на это. Сердце все еще рвалось из груди, но мысли перестали рваться. Я мог думать.

Он не окоченел, но все‑таки он уже и не живой. Он не может броситься на меня. Ему даже рукой не шевельнуть.

Человеческое тело — машина слишком тонкой механики, чтобы ее можно было раскурочить, а потом запустить снова. Он еще не остыл, мышцы еще подрагивают, но это последние живые шестеренки, скоро встанут и они. Они и работают‑то уже не так, как должны…

Или пока еще не так, как должны?

Может быть, эти шестеренки уже останавливались, а теперь раскручиваются снова? Не так, как прежде, но так, как надо тем, кто мастерит из этих шестеренок новую машину… Другую.

Уголок губы оттягивался вниз и расслаблялся. Оттягивался вниз и расслаблялся.

Пальцы на рукояти взмокли, я перехватил Курносого поудобнее.

Только не сходи с ума. Только не сходи с ума…

С трудом я оторвал взгляд от искаженного лица.

Справа с верхней полки из‑под простыни свисала рука.

Это, наверно, когда я шарахнулся и стукнулся о стеллаж. Но если бы тело было окоченевшее…

Рука была женская, и ее кожа была такая же розовая, как и у мужика слева.

И — предчувствие.

Меня не оставляло ощущение, что я здесь не один.

Кто‑то близко‑близко. Если он за дверью, то прямо за ней, стоит, прижавшись к металлу…

А она хотя бы заперта?

Я сглотнул. Быстро оглядел все четыре тела. Все четверо были взрослыми. Я оглянулся назад. Еще четыре тела и тоже взрослые. Не сводя пистолета с двери, я быстро отступил назад, до поворота. На миг заглянул в первый пролет и тут же вернулся взглядом к двери. Пистолета я не опускал.

В первом пролете холодильной было еще пять тел, и тоже ни одного ребенка.

Где же мальчишка?

Они уехали без него, и здесь его нет…

Не сходи с ума! Даже если он внутри, то ведь там была жаба, а не паучиха! Жаба не могла сделать из него еще одного цепного пса, как сделали из санитара! Да и что мальчишка мог бы мне сделать? Особенно в том состоянии, в котором он был.

Да, в цепного пса не могла. В том‑то и дело, что не в сторожа они его превращали. В том состоянии, в котором был мальчишка, когда я его видел…

А если оно стало еще хуже…

Я посмотрел на раскрытый труп, на скособоченное лицо, на краешек губ, подрагивавший ритмично, как удары сердца. Эта машина еще не остановилась или еще не завелась?

Две молодые жабы были в ритуальных накидках, а опытная в обычной одежде. Она еще не начинала ритуал. Но завтра…

Не знаю, что они тут делают.

Не знаю, чего они хотят добиться.

Но одно я знаю точно: я не хочу увидеть, что это будет.

Я попятился прочь.

Глава 6 ПОЛНОЛУНИЕ

Я бы позвонил ему, если бы мог…

Прямо сейчас, наплевав на все запреты. Только я знал, что это бесполезно. Выключен у Гоша мобильный, если он его вообще брал.

Вместо звонка я добрался до смоленской трассы, проехал тридцать верст и приткнулся на обочине.

Здесь в лесу была прогалина, отгороженная от дороги парой кустов. Виднелся старый деревянный стол, черный от времени и дождей, по бокам две такие же серые скамьи.

Дышать свежим воздухом я не собирался — надышался за ночь, но вылез из машины и пролез через кусты. Обошел стол и зашел в лес.

Нашел дерево, которое показывал мне Гош. Откинул лоскут мха со сплетения корней. Вот и закладка.

Я вытащил из ямки пакет, из пакета маленький тубус. Открыл. В руки мне выпала скрученная тетрадка — наш охотничий журнал — и ручка, которым и полагалось тут быть…

А вот это новенькое. Следом за тетрадкой мне в руки выпала карта.

Увесистая, подробная карта Московской области. Новенькая, еще пахнущая типографией. Минуту я возился, пока развернул ее: сгибы упрямо сворачивались обратно. До меня ее разворачивали всего один раз.

Гош разворачивал. Чтобы скопировать со своей рабочей, замусоленной карты. Пунктирная змейка, с началом у городка, и вихляющая верст двадцать по неприметным дорожкам… К жирному кружку красным фломастером.

Все‑таки выследил.

Хорошо. Но еще лучше было бы, если бы Гош не оставлял копию карты здесь, а довез ее сам до Смоленска. Тогда бы я добрался до Гоша, как только приеду. Увы… Если записка здесь, значит, Гош отсюда поехал не в Смоленск. После дома жабы он уехал куда‑то еще.

Карту я сунул в карман. В тетрадке под Гошиным «Оставил карту» приписал «Карту взял», убрал ее в тубус, засунул его между корней, заложил лоскутком мха и вернулся в машину.

Достал термос. Глотая маленькими глотками крепкий, но уже не горячий чай, посидел, глядя на светлеющее небо.

Ну и куда же Гош‑то помчался, если не обратно в город? На помощь Шатуну?

Похоже. Больше некуда.

Выходит, у Шатуна тоже все в порядке, не пришлось бросать слежку раньше времени. До самой Москвы решили этих пурпурных с молодками довести?

Хотя…

Может, не все так успешно. Просто заранее договорились, что Гош отправится ему на подмогу. Позвонить‑то Шатун ему не мог…

К черту, к черту! Ерунда это все перед тем, что в морге!

В морге на краю городка. Вот что главное — на краю города!

Если бы этим сукам нужны были только трупы, они бы легко добыли их с кладбищ. Увезли бы к своим норам и сидели бы там тихо, делали, что хотели… Но им нужны не только трупы, им нужно что‑то еще.

Край города…

Люди? Живые люди им нужны? Много живых людей?

Я закрыл глаза, медленно вдохнул и выдохнул, постарался успокоиться. Но все тело мелко дрожало, а мысли путались.

Прав Старик, тысячу раз прав. Мы совершенно не знаем, что они могут, что они делают…

Неважно, выследят Гош с Шатуном этих молодок с пурпурными до их логова или не выследят. Ниточка, чтобы разматывать дальше? К черту ниточку, если за нее придется платить такой ценой! И без этой ниточки до других сук доберемся! Главное, здесь им не дать сделать…

Сделать — что?

Не знаю… И не хочу узнать!

Надо кончать с этим гадюшником. Сегодня же вечером. Как только приедут жаба и те две молоденькие, сразу же. Не дожидаясь, пока поднимется луна. Не дожидаясь, пока они сделают, что хотят, и выйдут усталые и рассеянные. Нет. Сразу. До ритуала.

* * *

Даже когда я подъезжал к Смоленску, меня все еще трясло. Уже не дрожью мышц, а колкими льдинками в нервах. Пустотой под ложечкой.

Я никак не мог понять, что же эти твари собираются там сделать. Ничего мне в голову не приходило. Ни‑че‑го.

Разве что…

…Старик, бормочущий себе под нос: будто уходят они куда‑то…

Нет, нет! Не сходи с ума. Нет.

Но тогда — что?

Ничего.

Ничего другого нет и быть не может. Кроме…

…уходят куда‑то…

Куда?

И что они должны сделать, чтобы отправиться туда?

Скольких еще, живых, они прихватят с собой?

Живых и не очень живых…

…уголок губы оттягивается вниз и расслабляется, оттягивался вниз и расслаблялся…

Я дернул головой, отгоняя.

Но под ложечкой была пустота, а в закоулках сознания гуляло слишком много всего, чего я хотел бы не вспоминать. Слишком много, чтобы это можно было удержать сейчас…

…глаза волка, стекленеющие, за которыми гаснет жизнь…

Харон. Она звала его Харон. Просто так — или это что‑то значит?

…спутанные волосы, перепачканное чужой кровью лицо и — черные глаза, видящие меня насквозь…

Паучиха. Такая, какой я в самом деле видел ее, в еще не застывшей крови мальчишки. И она же, но другая, когда кровь застыла и потрескалась, покрыв ее бурыми бляшками. Такая, какой она была в моем сне.

Уж не предчувствие ли это было? Мое милое родное предчувствие… Раньше оно так не проявлялось. Но и с таким я раньше не сталкивался.

Что, если тот ритуал тоже был не обычный, а как‑то связан с этим? Часть его?.. И та паучиха как‑то смогла выбраться из погреба?..

Нет, нет! Я связал ей руки, я помню грохот той тяжеленной крышки, обитой железными полосами, я помню на ощупь ту чугунную задвижку, я задвинул ее до упора. Некому было вытащить оттуда эту тварь. А сейчас она уже сдохла. Должна была сдохнуть.

Должна.

Но сдохла ли?

Эти тела, которые тоже должны были быть мертвыми… Должны…

…краешек губ оттягивается вниз, расслабляется…

Я врезал ладонями по рулю. Черт возьми! Черт бы все это побрал!

Но ведь я видел собственными глазами. Видел.

Так вдруг и та сука все еще жива? И если ее знакомка‑жаба решит навестить ее…

Старик, может быть, ни разу не видел, чтобы паучиха помогала жабе проводить какой‑нибудь ритуал, но он их вообще вместе видел всего три раза. Не так уж много. Может быть, просто случайность, что он их видел вместе только в новолуния, а в полнолуния не видел. Это не значит, что так не бывает.

И если жаба навестит свою знакомку перед окончанием ритуала… Чтобы ее тоже привезти сюда… Да просто так возьмет и навестит, без ритуала! Я же не знаю, что их связывает! Если даже две недели назад был обычный ритуал, допустим. Выходит, жаба помогала паучихе. А паучиха должна чем‑то отплатить? Или они вообще подружки были, я же не знаю, ни черта не знаю…

Лучше бы проверить. Заехать туда и проверить.

Но не сейчас. Сейчас надо поймать Гоша, рассказать ему все про морг. А потом уж, по пути из Смоленска к моргу, заехать проверять ту суку…

* * *

Я завел «козленка» в гараж, закрыл ворота. Постоял, ежась под холодным ветром, щурясь на дневной свет — яркий, странно непривычный после бессонной ночи.

И вообще непривычное время. В это время я обычно крепко сплю. Я зевнул, передернул плечами, запахнул плащ плотнее. Холодно. Все‑таки конец осени, почти зима.

Я бы и сейчас пошел спать, если бы думал, что смогу заснуть хотя бы на час.

А может быть, Гош и Шатун уже вернулись? А карту не забрали, потому что не смогли — какой‑то честный путешественник соблазнился столиком, чтобы перекусить по‑человечески и на свежем воздухе? Или машина стояла подозрительная… Вот и не стали останавливаться.

Мало ли что Гошу могло показаться подозрительным. Особенно когда возвращался со слежки.

Я развернулся и зашагал к дому Гоша.

Все‑таки потихоньку я оттаивал. Звуки города, проносящиеся машины, встречные, спешившие на работу…

То, что я видел там, словно растворялось в тепле жизни, становилось далеким, неправдоподобным, почти несуществующим.

На подходах к дому Гоша на детской площадке дежурили молодые мамаши с колясками и детьми. Клуб скучающих жен имени Отправленного на работу мужа…

Я почти оттаял. Сил прибавилось. Я взлетел по лестнице на пятый этаж, не дожидаясь тихоходного лифта. Вжал звонок.

Все будет хорошо. Гош и Шатун уже могли приехать — приехали, почему‑то я был уверен в этом. Откуда‑то знал это.

И дверь долго не открывают… Точно‑точно, Гоша уже начали откармливать, оттого сразу и не бегут к двери.

Наконец щелкнул замок. Я словно чувствовал теплую громаду Гоша за дверью — большой и теплый…

Я сам потянул дверь, чтобы быстрее. Но вместо громады Гоша с ежиком волос — тонкая фигурка с длинным пучком вороново‑черных волос и такие же блестящие черные глаза, чуть раскосые, над четкими скулами — алтайская тень на славянском лице.

Тетя Вера, запыхавшаяся и распаренная — из душа? стирает? — в наспех накинутом халате. Она все еще поправлялась, пряча под махровые полы халата шелковистую комбинацию.

А я был уверен, что Гош за дверью…

Пока я, сбитый с толку, приходил в себя — вот тебе и предчувствие, взяло да обмануло! — меня уже обнимали и обохивали, что такой худющий стал. Меня обчмокали в обе щеки и обругали за то, что давно не заезжал, с меня стащили плащ и потащили на кухню. Усадили в почетный угол слева от окна и принялись кормить.

Меня кормили салатом овощным и тут же натертым морковным, меня кормили кислой капустой с ломтиками ветчины и свинины, меня кормили борщом с пирожками, кормили котлетами с пюре и поили компотом, и снова кормили пирожками, на этот раз с яблочной начинкой и под травяной чай с шиповниковым вареньем…

Сашка был в школе. Маленькая Сонька, в кремовом костюмчике с кружевным воротником, с двумя косичками и с самым серьезным выражением на пятилетней мордашке, сидела на краешке табурета между нами.

Молчаливая, как и ее отец, только глазками — туда‑сюда, туда‑сюда, будто не за кухонным столом, а над теннисным матчем. По‑матерински всплескивала руками и крутила головой, маленькое отражение тети Веры стоило мне заикнуться, что нет, спасибо, я уже…

Тетя Вера успевала и подкладывать‑разливать, и присматривать за новыми кастрюльками на плите, и сбегать к стиральной машинке, гудевшей в ванной, и посидеть напротив, подперши голову руками и разглядывая меня, а я прятал взгляд в тарелку, подальше от раскрывшегося ворота халата, под которым только краешек бежевой комбинации и — ложбинка полных грудей…

Я почти выбрался из‑за стола, но тут пришел Сашка, и все пошло по новой, только теперь за столом нас было четверо.

Я потихоньку раздувался от вкусностей и сладостей. Тихо согрелся этими двумя косичками, взлетающими, стоило качнуть головой, любопытными глазенками и их будущим отражением, крупнее и добрее.

Пропитывался домашним теплом и уютом…

Меня разморило и клонило в сон, но меня никуда не отпустили. Да я не особо и рвался. Ждать Гоша можно и здесь. Лишь бы дождаться поскорее… День за окном уже серел.

Меня усадили в огромное кресло, покрытое настоящей медвежьей шкурой, и я бы совсем растворился в тихой домашней возне, если бы глубоко под ложечкой меня не продолжали цапать холодные коготки.

Надо успеть до того, как они соберутся заканчивать. Обязательно до.

Я ждал Гоша, но Гоша не было.

Сашку сослали в детскую комнату делать уроки, тетя Вера была тут и там — мне снова вручили чай, на этот раз изумительно пахнущий хвоей и кедровыми шишками, а на колени устроилась Сонька — с кошкой и огромной иллюстрированной энциклопедией для детей.

Да, эта мелкая пошла в мамашу. Она не отпускала ни кошку, ни книжку, ни меня. Все должны были быть рядом, все должны были делать то, что им велено. От кошки требовалось не убегать, от меня — проверять, что мы уже много знаем.

Планеты и грибы я отверг. Толком не знаю, а вникать в сноски — нет, не до того мне, холодок под ложечкой скребся, не давая сосредоточиться.

А вот деревья и кусты — это давайте, это я и так знаю…

Сонька тоже знает, как оказалось. По крайней мере, рисунки выучила. Надо будет ее в лес сводить, вживую показать, чтобы в самом деле знала…

Часы отмеряли минута за минутой, четверть за четвертью. Дошагали до двадцати минут четвертого.

За кустами последовали птички.

Где Гош, черт бы его побрал? Неужели они с Шатуном так увлеклись слежкой, что решили за один раз добраться до самого их логова? А теперь пока вернутся…

Лесные звери.

А если Гош не приедет? Или приедет, но поздно — слишком поздно? Он же не знает, ни черта не знает ни про накидки, ни про мальчишку, ни про…

Половина четвертого.

Человеческий скелет. О, это тоже знаю неплохо… С переломами я на ты. Я дотянулся до телефона. Одним ухом слушая Соню, к правому приложил трубку и набрал домашний Шатуна. Гудки, гудки, гудки. Никто не брал трубку. За окном сгущались сумерки, проявляя за тюлем еще одну Соньку, кошку и меня.

Внутренние органы. Изображенные удивительно подробно для детской книжки и зачем‑то прямо внутри тщательно прорисованного человеческого тела, вспоротого художником от паха до шеи. Без волос, без кожи, лишь сплетения мышц и сухожилий.

…уголок губы оттягивается вниз и расслабляется, оттягивался вниз и расслаблялся…

Я больше не мог сдерживать царапающий холодок в груди. Некуда больше тянуть. И нельзя.

Я пересадил Соньку на подлокотник и сбросил кошку с колен.

* * *

Хуже всего было до выезда на трассу — тут мы могли разминуться.

Я крутил головой, дергал руль, лавируя в набирающем силу вечернем потоке, стараясь не пропустить ни одну машину, идущую навстречу.

За городом поток поредел, встречных машин тоже меньше. Тут уж я не упущу…

Почему их до сих пор нет? Даже если до самой Москвы следили, уже должны бы вернуться. Даже если не спеша ехали.

Разве что те пурпурные приезжали не с северо‑востока Москвы, а через северо‑восток. Проездом с севера от города. Или еще дальше, с востока за Москвой…

Я забыл, как рано теперь темнеет. Включил дальний свет.

Я гнал «козленка» по крайней левой, с уханьем обгоняя все попутки, а за придорожными деревьями солнце проваливалось под землю.

Остался лишь свет фар, редкие фонари вдоль трассы да слепящие огни встречных машин.

А за ними — над дорогой, надо мной, над всем — медленно выползала луна, нынешней ночью полная, распираемая светом до тугого звона в глазах…

Гош, Гош, ну где же вы?!

Я высматривал во встречных машинах знакомые, но их не было. Ни Гоша, ни Шатуна.

* * *

Я не встретил их до закладки.

Почти не надеясь, что мне повезет, я перебежал через дорогу, добрался до черного тубуса. Открыл.

Фонарик дрожал в руке.

Я вытряхнул тетрадку, развернул. Последней записью в журнале было мое «Карту взял».

Черт возьми!..

…паучиха в крови уже застывшей и потрескавшейся…

Неужели в самом деле…

Нет, нет! Не может быть! Ну‑ка взял себя в руки и успокоился.

А может быть, это и ответ? Гош поехал с Шатуном к паучихе — убедиться, что подохла, добить, если что?

Поехали, а ее там нет. Вылезла. Или кто‑то вытащил. Кто‑то заезжал и помог ей выбраться. Может быть, еще какая‑то жаба‑знакомка. Или паучиха. Или еще кто‑то. Кто угодно… И тогда сейчас, когда она оклемается и вспомнит, что с ней случилось, и расскажет или решит мстить сама…

Нет, нет! Не сходи с ума!

Две недели прошло. Без еды, без воды. Она должна быть мертва.

Но тогда почему их все еще нет?

Разминулись, когда выезжал из города? Или Гош, со своей подозрительностью, заставил Шатуна возвращаться не прямо по трассе, а черт‑те каким объездом, с крюком на север чуть не до Новгорода?

* * *

Я не встретил их и до съезда с трассы, помеченного на карте Гоша.

Проехал на пару верст дальше, но их не было. Я приткнулся на обочине.

Луна перебралась с линии трассы вправо, взбиралась над деревьями выше и южнее. Еще больше побелела, висела в небе всевидящим оком.

Я глядел на встречную полосу.

Верил ли, что эти несколько минут ожидания могут спасти меня? Что вот именно сейчас они промчатся мимо меня?..

Не знаю. Наверно, уже не верил. Просто сидел, внутренне подбираясь перед тем, что мне предстояло сделать. Одному.

Потом завел машину, пропустил фуру и перебрался на встречную полосу. Вернулся на две версты и съехал с трассы.

Дорога уже, машин меньше. Налетели огни городка, убежали назад. Пять минут, поворот — и фонари вдоль дороги пропали. Только луна осталась. Висела сзади справа, подгоняя в спину своим безумным светом.

Пару раз попадались легковушки, слепя фарами. Еще поворот, и дорога стала еще уже, совсем опустела. Ни машин, ни бредущих по обочине трудяг, спешащих домой.

Я еще раз покосился на карту Гоша, разложенную на правом сиденье. Поехал медленнее. Где‑то здесь съезд с этой еще дороги на одноколейку, которая уже не дорога, но еще и не совсем просека.

Вдали, за лугами, показались бело‑голубые фонари поселка, пропали. Значит, теперь еще медленнее. Отсюда метров четыреста, если верить карте…

Лунный свет звенел за спиной, натягивая нервы.

Только бы эта сука еще не проснулась! Только бы еще не уехали с усатым из своей глуши!

Надо было не ждать Гоша с Шатуном, а сразу же ехать. И взять этих днем. Пока спят. Если ночью гуляют в больнице, значит, днем спят. Верно?

А вот и съезд, едва заметный — изгибается мне навстречу, почти спрятался за двумя огромными кустами.

Я затормозил и вырубил дальний свет.

Ну, вот и приехали… Двести метров по просеке — и будет дом.

Я выключил подфарники, выключил свет в салоне. Посидел, давая глазам привыкнуть. В зеркало слепил глаз луны.

Впереди серебрились стволы лип, маленькие елочки отливали синевой…

Я тронулся, повернул и тут же затормозил. Черт возьми! Тут всего метров тридцать вперед — и изгиб. Скорее всего, прямо за изгибом подъезд к дому. Нет тут никаких двухсот метров!

Я выключил мотор. Всматривался в переплетение ветвей, боясь увидеть светящийся огонек — значит, уже не спят, но там было темно. Хорошо. Может быть, все еще и сложится удачно.

Я приоткрыл дверцу. Прислушался, прежде чем вылезать.

Жаба и усатый, может быть, и спят. Они‑то, наверно, спят…

Но я слишком хорошо помню Харона.

Она, конечно, жаба — не паучиха. Сама не смогла бы так натаскать пса, а уж тем более волка… Но она взяла у той паучихи мальчишку — безропотного, послушного, как ручной мышонок. Обработанного. Пусть не сильно, но, может быть, ей именно такой и был нужен?

И если она решила, что ей нужен и песик, которой будет охранять ее днем, точь‑в‑точь такой же, как у подружки…

Я прислушивался, вглядывался в серебристые стволы и ветви, отыскивая и боясь наткнуться на пару желтоватых огоньков. А может быть, и не пару…

Здесь хотя бы не было той мертвой тишины, что была там. Ветерок облизывал холодом мое лицо, вспотевшие пальцы. И она жаба, не паучиха. Это многое упрощает.

Я достал из бардачка Курносого, отщелкнул барабан. В ладонь выпала обойма с пятью патронами. Эту я убрал, нащупал в бардачке промасленную тряпочку с двумя другими. В основе такие же плоские стальные «снежинки» на пять патронов, да только сами патроны чуть другие. У этих свинцовые пули подпилены крестом.

Одну гроздь в барабан, вторую в карман.

Стараясь не шуметь, я вылез. Не захлопывая дверцы и держась спиной к машине, обошел ее. Открыл багажник, все еще боком к машине, глазами к лесу. На ощупь нашел чехол для удочек и вернулся в машину.

Расстегнул брезентовый чехол и стал скручивать багор. Два метровых куска в единое древко. Внутри стальной стержень, в два пальца толщиной. Увесистое и прочное железо. Снаружи деревянная накладка. Жабу, пока она живая, лучше не трогать даже через стальной шест. Металл слишком хорошо все передает…

Я ввернул одну половинку в другую, достал рабочую часть, похожую на навершие средневековой пики. Трехгранный штык, под ним топорик. Не столько чтобы рубить, сколько не дать суке приблизиться — у этой твари, даже проткнутой, может хватить сил и решимости наползти прямо по копью, протыкая себя насквозь, пропуская древко через себя — лишь бы приблизиться и коснуться…

Она после этого даже выживет, быть может. Вытащит из себя древко и все‑таки уцелеет. А вот я, если она до меня дотронется хоть разок…

Я до предела вкрутил резьбу в вершину багра, еще раз проверил соединение в середине древка. Хорошо.

Я положил багор между сиденьями. Посидел, дыша на пальцы. Холодно. Но перчатки лучше не надевать. Мне всегда кажется, что кожа вдруг возьмет да и проскользнет по дереву рукояти в самый неподходящий момент.

Затем прикрыл дверцу, опустил стекло до упора и включил мотор. Пополз вперед, прислушиваясь к тому, что снаружи.

Машину лучше бросить не здесь, а на повороте. Не нравится мне тот усатый. Кто его знает, не успеет ли она с его помощью добраться до своей «ауди» быстрее, чем я доберусь до нее? Тогда пусть сюрприз ждет их сразу за поворотом, чтобы не успели среагировать.

Я обползал поворот, но дорога впереди все не становилась прямой. Сделав округлый поворот влево, вдруг пошла раскручиваться вправо. И опять влево.

Холмы тут, что ли? И справа и слева? Эта загогулина, чтобы их объехать? Да, вон что‑то в темноте громоздится. Зря я на Гоша погрешил, тут запросто все двести…

За ветвями, где просека выходила на прямую, мелькнули огни.

Я скрипнул зубами от злости. Не столько на них, сколько на самого себя. Ну вот! Дождался, идиот! Дотянул!

Хотя если Гош все пометил верно, до дома еще метров сто, и деревья должны еще скрывать свет окон…

Из‑за изгиба просеки на меня вылетели два слепящих огня и шум чужого мотора.

Я ударил по тормозам. Звук другого мотора тоже резко сменился, водитель судорожно тормозил. Успел. Удара не было, хотя мне казалось, что он неизбежен.

Впереди потемнело. Машина встала в упор к моему «козленку», почти поцеловав в бампер. Фары закрыло передним крылом. Их свет рассеивался между машинами, поднимался по скатам крыльев мягкой волной.

Переднее стекло их машины. Слева бледные щеки и темные усы, а прямо передо мной белокурые волосы, кукольное личико чертовой суки. На ее лице было одно лишь легкое удивление — только тем, что они чуть не въехали в другую машину…

А вот усатый все понял быстро. Может быть, меня выдали глаза.

Правой рукой нащупывая револьвер на соседнем сиденье, левой я уже распахивал дверцу. Выскочил наружу, вскидывая Курносого, но передо мной взревело и окатило светом.

Машина с визгом откатывалась назад, перед «козленка» больше не закрывал меня от режущего света фар, я видел только два слепящих глаза, ничего больше.

Вскинув левую руку к глазам, чтобы прикрыться от света, щурясь, пытаясь угадать в темноте бледные пятна лиц где‑то поверх фар, я бросился за машиной.

Лиц не различить, но можно угадать, где они должны быть… Земля под ногой нырнула, я влетел в рытвину и замахал руками, чтобы не растянуться плашмя. По глазам ударил свет фар, я зажмурился, не видя ничего, не чувствуя под ногами твердой земли. А проклятая машина все укатывалась назад, увеличивая дистанцию!

Усатый не пытался развернуться, просто гнал на задней передаче, все быстрее и быстрее. Между нами было уже метров пятьдесят. Позади ослепительных фар вдруг красновато осветилась высокая декоративная арка из кирпича и литых чугунных узоров.

Машина с хрустом врезалась в левую опору. Слепящие огни фар замерли.

Все, теперь не уйдешь, тварь…

Я несся к огням, выставив обе руки. Левую растопырив, чтобы закрыться от фар, между мизинцем и безымянным пальцем воткнув ствол Курносого. Целясь над левой фарой, чуть выше, чтобы через стекло попасть в ту, которая на пассажирском сиденье…

Защелкали дверцы, я слышал шелест одежды, что‑то кричал усатый. Я почти нагнал их, до машины было уже десяток шагов, не больше. Я пытался разглядеть в темноте хоть что‑то, но видел лишь слепящие фары.

Все остальное было сплошной темнотой. В которой что‑то…

Ей достаточно просто дотронуться до меня!

Я отшатнулся, отвернул голову в сторону, чтобы свет фар не бил в глаза, а левой рукой потянулся за спину, ловя древко багра под топориком. Петля, удерживающая его, на кнопке. Рвануть — откроется сама, освободив…

Но рука не нащупывала ни дерево рукояти, ни сталь узкого топорика.

И шелест судорожных движений в темноте, где‑то сбоку от фар…

Удаляясь или — приближаясь?

Что‑то скользило там, в темноте, готовясь навалиться на меня…

Как там. Как в ту ночь.

Я вновь проваливался из леса, ночи и ворчания мотора во что‑то похожее, но — иное…

Меня затягивало, как затягивает взгляд узор на «живом» переплете, на котором привычная реальность истончается, открываясь во что‑то иное, то, что обычно отгорожено…

Как тогда. Только теперь я один.

Я ничего, ни черта не видел за слепящим светом фар!

А пальцы все скользили по коже плаща, а древка багра не было… Я вспомнил. Багор сейчас так и лежит между сидений «козленка». В сотне шагов позади.

Пару секунд я стоял, решаясь. Возвращаться за багром, теряя последние шансы на то, чтобы достать их, пока они не пришли в себя? Или без багра, рискуя нарваться в темноте на ее касание…

Свет и шум мотора мешали, спутывали остальные звуки.

И все‑таки они уходили от меня. Бежали. Скрип. Гравий? Дорожка, ведущая к дому? Значит, куда‑то под арку, за нее…

Я шагнул вперед. Дальше. Сначала опасливо, пока не перешагнул свет фар. Теперь он не слепил меня, и через секунду я различил в лунном свете движение.

Светлая стена дома, крыльцо. И тени, копошащиеся у входа. Я слышал нетерпеливое рычание усатого, лязг железа. Щелкнул замок, тени шевельнулись, от стены отлепилась еще одна дверь?

Я уже был за аркой, в начале дорожки. Достаточно близко, чтобы надеяться на удачу. Я выстрелил.

О, этот чавкающий звук, с которым подпиленная пуля входит в тело!

Его нельзя спутать ни с чем. Одну из теней швырнуло вбок, на стену.

Я выстрелил еще и еще раз, но оба раза пуля с визгом рикошетила от стены. Тени скользнули в стену, уменьшаясь. Последнее движение и — стук захлопнувшейся двери.

Рывком преодолев последние метры, я взлетел на крыльцо. В глазах прояснялось, я различил темный след на белесой штукатурке слева от двери. Подпиленная пуля не должна была пробить тело насквозь. Значит, хорошо зацепило, если столько крови от случайного касания стены. Может быть, в печень?

Жаль, что след слева от двери, а не справа. Скорее всего, усатый. Это он должен был стоять тут, пропуская суку в дверь вперед себя…

Не останавливаясь, в два шага я промчался по крылечку и ударил в дверь плечом. Мои зубы клацнули. Дверь сидела как влитая. Я дернул на себя, но внутри щелкали замками, со скрежетом задвинулся тяжелый засов.

— Да уйди же! — басило с той стороны. — Не лезь к двери!

По голосу не скажешь, что прострелена печень… Чертова жаба, это она его держит.

— Я их… — женский голос.

— Нет! Не лезь!

— Я не буду открывать, я их и так…

— Черт тебя возьми, Карина! Они будут стрелять через дверь! Не лезь туда!

Я отдернул пальцы от ручки, ледяной на ощупь. Сталь? Медь? Не важно. Главное, что металлическая.

На всякий случай отступив от двери на полшага, я вскинул пистолет.

Пробьет ее пуля? Усатый уверен, что пробьет… Но он не знает, что пули подпиленные.

Сколько тут толщины? И из чего дверь? Не подпиленная пуля, может быть, и прошила бы. Две‑три точно пробили бы, если всадить в одно место, одна да прошла бы.

Но подпиленные… Если это дуб, пуля раскроется цветком и застрянет. Тогда ее и несколькими не пробить. Весь остаток обоймы засадишь, и без всякой пользы. А пока будешь перезаряжать, они…

— Быстро наверх, принеси мне ружье!

— Я не могу тебя отпустить, ты…

— Быстрее ружье, Карина!

— Тихо! Не кричи, ты дергаешь мышцы. Не даешь сосудам стянуться…

— К черту мышцы, ничего со мной не случится! Беги за ружьем! Они в любой момент могут войти сюда…

Я глядел влево, отыскивая в светлой стене темный провал окна. Пытаясь понять, как там внутри, можно ли будет…

— Стой! Нет! Не пущу!!!

— Карина…

— Не напрягай мышцы, я так не удержу!

Все‑таки хорошо я его зацепил… А если вправо? Вон окно.

— Мне нужно ружье, Карина! Они сейчас будут здесь!

Они…

Это хорошо, что он уверен, что их целая орда атакует. Знай он, что я один…

— Хорошо, тогда вместе… Держись за меня… Шагай… Тише!

Я перескочил через перила, махнул вдоль стены, до окна. Прижавшись к стене сбоку от окна, врезал рукоятью в стекло. Несколько ударов, один рядом с другим, прочищая от одного края рамы до другого. Затем провел рукоятью по низу рамы, скашивая стеклянные кинжалы.

Голоса стали громче.

— … в доме они, вот это что! Быстрее, Карина!

— Не так быстро! Держись за меня!

— Это просто одна пуля…

— Там не одна пуля! — почти закричала она. — Осторожнее!

Поставив ногу на опалубку фундамента, я приподнялся, перекинул через раму полу плаща, по плащу перебросил ноги. Под плащом, продирая его, заскрипели стеклянные зазубрины, но мои ноги плащ спас.

В окна справа струился лунный свет, выхватывая большой овальный стол, стулья вокруг него, буфеты у стен, камин…

И темный провал в стене слева. Туда!

Я выскочил в коридор, уже развернувшись боком. Глядя влево, вдоль коридора. Уже вскинув пистолет — туда, где должна быть входная дверь.

Пусто.

А где‑то справа от дверей, невидимо за углом, топало, скрипели ступени лестницы.

Я шагнул влево, к стене, прижался к ней спиной и пошел вперед, ловя на мушку угол, проем за ним.

На вершине лестницы лежал прямоугольник лунного света. Жаба входила в него, тащила за собой усатого, вцепившись ему в руку. Он двигался медленно, каждая ступенька давалась ему с трудом.

Я шагал бесшумно, но он как‑то почувствовал. Оглянулся.

Но он мне не нужен. Он уже почти труп, если она перестанет помогать ему… Ее локоны белели в лунном свете, но голова двигалась… А вот ее рука, вцепившаяся в отяжелевшее тело усатого, почти замерла. И плечо, и бок, в черном шелковом платье.

Я нажал на крючок, револьвер тяжело пихнулся в руке, и оранжевый сполох осветил лестницу.

Она заорала.

Но ее движения… Не так, не так бывает, когда попадают в человека! Она не дернулась от удара пули. Вздрогнул усатый.

Он развернулся ко мне. Раскинув руки, упал назад, валя суку… и прикрывая ее.

Я шагнул ближе и выстрелил, целя в край блестящего шелка. Но вздрогнул усатый. Опять в него.

— Петя!.. Пе‑етя‑а‑а!!!

Она вынырнула из‑под обмякшего тела. Склонилась над ним, вцепилась в усатого обеими руками, глядя только на него. Напряженная, будто невидимая гора давила на нее. Но она держалась. Она все еще пыталась что‑то сделать. Не глядя на меня, не замечая, будто меня вообще не было…

Один раз я попал в него снаружи, дважды сейчас. Три надпиленные пули в его теле превратились в дюжину.

Они должны были искромсать его внутри, как ножи мясорубки. Он должен был истекать кровью, как шмат свежего мяса.

Но в свете луны я видел лишь крошечные пятна крови, проступившие на его одежде. Желтоватое дерево ступеней вокруг него было сухим и чистым. Но это все неважно, важно — только голова чертовой суки. Рассыпавшиеся белые локоны, обозначившие маковку. Прямо туда.

Я нажал на курок, но выстрела не было, лишь дребезжащий щелчок. Барабан совершил полный круг, курок ударил по пустой гильзе.

Будто очнувшись, она подняла голову и взглянула на меня.

Скользнула взглядом по мне и снова посмотрела на усатого. Его рука, прежде крепко цеплявшаяся за перила, обмякла. Пальцы разжались, рука сползла по столбику, упала на грудь.

— Петя… — уже не голос, уже шепот. — Петя…

Ее шепот сошел на вздох, на всхлип, с которым втягивают воздух.

Очень медленно она подняла глаза на меня.

Я попятился.

Она закричала.

Она кричала, и не знаю, чего в ее крике было больше: боли и отчаяния или сумасшедшего бешенства. Ее руки взметнулись, пальцы сжались, в лунном свете матово блеснули длинные ногти…

Краем глаза я видел, как растеклось тело усатого, развалилось на ступенях, словно тряпка, — и деревянные ступени, желтоватые в лунном свете, вдруг стали черными. Черное хлынуло по ним вниз, скатываясь ко мне… Мне показалось, что я услышал стук капель — густых тяжелых капель, когда они падали со ступени на ступень…

Но в этот миг накатило.

Револьвер чуть не выскользнул у меня из рук. Пол скачком стал ближе, ноги перестали держать меня. Колени просто подогнулись, будто на короткий миг я уснул, весь расслабившись…

Я вздрогнул, напрягся, разгибая тело. Вцепился в рукоять револьвера. Все мои мышцы болезненно дрожали, как в лихорадке.

Она тоже поднялась. Теперь ее руки были стиснуты в кулаки.

Теперь она смотрела только на меня. Перешагнула через безвольно раскинувшуюся руку усатого и пошла вниз по лестнице, не обращая внимания, что ступает в кровь. Она смотрела только на меня. Но не в лицо, а куда‑то в грудь…

У меня вновь подогнулись колени, я чуть не упал. Но на этот раз был готов к этому. Не выйдет, сука! Хватит и того, что такая же, как ты, убила мою мать!

Я вскинул револьвер, вжал курок… и еще прежде, чем курок глухо щелкнул по пустой гильзе, вспомнил, что его надо перезарядить.

Я сунул руку в карман, пятясь назад. Нельзя ей дать подойти ближе!

Она была уже на середине лестницы, нас разделяли шаги, и вместе с ее приближением на меня накатывала тяжелая, как свинцовые плиты, слабость… В руках, в ногах, в груди. Я попытался вздохнуть, но получилось втянуть лишь крошечный глоток воздуха.

Ребра не сжимались, не выкидывали из груди использованный воздух, не давали втянуть свежий. Мышцы не слушались меня. Мне казалось, я, она, весь дом погружены в воду, на огромную глубину, и она давит мне на грудь, не давая вздохнуть.

Я шагнул назад, но спина уперлась в стену.

Коридор…

Это же коридор, назад некуда…

Но где‑то в этой стене дверь, через которую я вошел сюда.

Только я вдруг забыл, по какую сторону от меня — по левую руку или по правую — проход. Я вдруг перестал это понимать. В глазах темнело, голова шла кругом, а ноги опять предательски дрогнули, не держали.

У меня хватило сил, чтобы толкнуться вбок. Не осесть на пол, а завалиться вбок. Вправо. Я упал спиной вдоль стены — хоть немного прочь от суки.

Она сошла с лестницы, а я пытался привстать, каракатицей отползал дальше вдоль стены, не в силах подняться. Ноги заплетались, руки не слушались.

Она надвигалась на меня, сокращая расстояние, а я мог лишь судорожно дергать ногами, отталкиваясь от пола. Назад! Пусть на спине, пусть так, но дальше, дальше от нее!

И я все еще удерживал Курносого. Большим пальцем я нажал на клавишу выброса, барабан выскочил, подпружиненный стержень в его центре выкинул пластинку «снежинки» с пятью пустыми гильзами. Она зазвенела по полу, а я другой рукой нащупывал в кармане обойму.

Я видел ее черное платье, белесое облако локонов. Где‑то между нами все катилась по доскам пола выброшенная «снежинка», подпрыгивая и дребезжа пустыми гильзами. Я пытался нащупать в кармане новую, со свежими, увесистыми патронами…

Стена слева вдруг пропала, и я завалился туда. Подтянул колено, из последних сил оттолкнулся ногой от косяка. Изо всех сил, что еще оставались у меня.

И телом, грудью, каждой клеточкой тела почувствовал, что стал дальше от чертовой суки. У меня получилось вдохнуть полную грудь. Я выдернул из кармана обойму, и тут тяжесть накатила новой волной. Бессилие…

Пальцы были как чужие, непослушные и онемелые. Найти в срезе барабана дырочки камор, попасть туда всеми пятью пулями никак не получалось.

Толкаясь ногами, я скользил по полу, а она была уже в дверях, уже в комнате. Она шла ко мне…

Пули подались, скользнули в каморы. Вбив барабан в рамку, я тут же спустил курок, но усилие оказалось непомерным для меня. Рука тряслась, выстрел почти вырвал револьвер из пальцев.

Вспышка, грохот — и визжащий рикошет где‑то в коридоре.

Я сжал револьвер обеими руками, но даже так не мог удержать его. Титановый Курносый стал тяжелый, как две пудовые гири. Я видел ее по ту сторону мушки, но носик ходил ходуном, не желая застыть ни на миг.

Ладно, пусть… Пусть не смогу выстрелить прицельно…

Не пытаясь удержать неимоверную тяжесть револьвера в руках, я уступил тяжести, дал рукам и револьверу опускаться вниз…

Я постарался только, чтобы руки опускались вниз, не сгибаясь и чуть вправо… Не слишком быстро, чтобы…

Теперь, когда руки опускались, когда непослушные мышцы не работали резкими толчками, бросая ствол из стороны в сторону, — теперь мушка шла по ровной дуге. Надо было просто не пропустить нужный миг…

Я вжал курок, пистолет ударился в руках и вылетел из пальцев — и в тот же миг меня отпустило.

С глаз будто упала пелена, а по ушам, вслед за грохотом выстрела, резанул крик жабы. Ей врезало по ноге, подкосив. Воя, она рухнула на пол, а из ее левой лодыжки раскрылся черный бутон. Разлетевшись на части, подпиленная пуля почти отрезала ей ногу. Плоть раскрылась вокруг кости черно‑красными лепестками…

Но все это краем глаза, это не важно, сейчас важно, куда отлетел револьвер. Вот он!

Я схватил его, развернулся к ней — и вовремя.

Она уже поднималась.

Ее лодыжка чернела лоскутами кожи и клоками разодранных мышц из‑под нее, но крови почти не было. В лунном свете чернели лишь несколько капель на ноге и полу. Капель, упавших в тот миг, когда удар пули выбил их из ее ноги.

И только. Больше ни капли крови не вышло из ее тела. Слишком хорошо она умеет управлять им…

Теперь на ее лице не было боли, лишь сосредоточенность. Она вдруг очень легко встала. Будто не было раны, будто не разодраны были в клочья мышцы ее левой ноги.

Она шагнула ко мне, как шагают хромые, резко припав вниз на левую ногу, и тут же вновь перенося вес на правую. На шаг ближе.

Револьвер снова потяжелел, слабость накатывала новой волной.

Она опять занялась не только своим телом, но и моим. Револьвер опять превращался в пудовую гирю. Но и я подготовился. Больше не пытался отползать на боку. Лег на спину, вжался плечами в пол. Так проще справиться с неимоверной тяжестью оружия в поднятых руках.

Непослушные мышцы не желали работать, едва справлялись даже с жалким фунтом Курносого. Ствол ходил ходуном, но все‑таки не так сильно, как раньше.

Она шагнула ко мне — и я выстрелил. На этот раз в живот.

Она охнула, а я почувствовал, как мне стало легче.

Руки почти перестали дрожать. Я попытался поднять их выше, прицелиться ей в голову, а она снова шагнула…

Чувствуя, как руки опадают скошенными травинками — уже не в голову, даже не в грудь, — я вжал курок.

Успел. Пуля ударила ее в бедро, а отдача вырвала Курносого из моих рук. И у меня уже не было сил тянуться за ним…

Она упала на колени, но она еще жила.

Она еще пыталась ползти ко мне.

Я вытянул руку, пытаясь нащупать револьвер — приказал руке вытянуться, но она лишь едва шелохнулась. В глазах потемнело, сердце, почти замершее, вдруг резко бухнулось, словно решило разорваться, и снова замерло…

Я лежал на полу, но в моих глазах — я падал в туннель из ослепительных звездочек, выскакивавших из‑за моей головы и несшихся вперед — там они пропадали, словно гасли, утыкаясь в чертову суку. Она была уже совсем близко.

Еще ближе были ее руки. Она ползла на коленях, протянув ко мне руки, словно несла невидимую шкатулку. Ладони вытянулись параллельно друг дружке, длинные тонкие пальцы напряглись, нацелившись на меня ногтями.

Я видел рваные прорехи в ее платье, где вошли пули. На животе, на бедре…

Кровь все‑таки сочилась оттуда. Очень медленно, но сочилась. Я мог взглядом считать ее пульс. Между ударами сердца чертова сука как‑то стягивала свои сосуды, но ран было слишком много и слишком серьезные. Я видел, как удар сердца прокатывается по ее артериям — из ран толчками выплескивались капли крови, потом сосуды смыкались, но на следующем ударе пульса кровь опять выбивалась из раны. И с каждой потерянной каплей крови ее мышцы должны становиться все слабее, все хуже должен работать ее мозг, виртуозно управляющий каждый клеточкой ее тела…

Тебе же уже не выжить, сука. Ты же подохнешь. Так сдохни же теперь, сдохни же сейчас прежде чем…

Я толкнулся ногой, пытаясь отползти от нее, хоть чуть‑чуть.

Нога едва двинулась. Сука была слишком близко ко мне. Нас разделяла пара шагов. Она ползла ко мне на коленях, но все‑таки ползла, а я едва мог шевелиться.

Попытался еще чуть сдвинуться назад, прочь от нее, но голова, шея, плечи вдруг уперлись во что‑то. Позади была стена. И слева. И справа. Угол! Сам себя загнал в угол…

Мне хотелось выть от досады. Идиот! Багор, как ты мог оставить багор в машине! На что ты надеялся?! Знал же, что пистолет не остановит ее сразу, знал же, что нужен багор, чтобы задержать ее, пока истечет кровью, не дать ей приблизиться, пока еще жива… Но легкие лежали внутри груди опавшими мешками, не слушаясь, не давая мне ни глотка воздуха. Нечем выть.

Я мог только подобрать ноги под себя. Подальше от нее.

Но ее руки были уже перед моим лицом. Я мог бы протянуть руку и коснуться ее пальцев…

Но я из последних сил тянулся вправо. Где‑то там, среди накрывающей глаза темноты, маячил круглый стол, стулья вокруг него. Я вцепился в ближний. В край сиденья. Бессильные пальцы соскальзывали, словно стул был смазан маслом, но потом он накренился на двух ножках. Сначала едва заметно заваливаясь назад, а потом все быстрее и быстрее…

Ее пальцы почти коснулись моего лица, но тут стул ударил ее по руке и свалился между нами. Последнее, на что у меня еще хватило сил, это чуть повернуть его. Чтобы лег на пол спинкой. Вершиной ко мне, ножками на нее.

Она двинулась ко мне — попыталась, но ножка уперлась ей в грудь. Она могла бы чуть повернуться боком, протиснуться между ножками. Могла бы просто отшвырнуть стул в сторону, но у нее было уже слишком мало сил.

Она умирала, я это видел. Она не могла контролировать свое тело, она едва могла закрывать свои раны, кровь сочилась все быстрее, и вместе с ней она теряла последние силы. Ей осталось совсем немного, я видел это.

— Ты убил его, — почти беззвучно шевельнулись ее губы.

Да, убил! И тебя тоже убью, сука! Из последних сил я стискивал спинку стула, отталкивая его как можно дальше от меня, не давая твари приблизиться ко мне.

— Ты убил его…

Не в силах обползти или выбить стул в сторону, она повалилась на ножки стула сверху.

Я увидел, как кровь уже не каплями, уже струйками брызнула из ее ран. Неужели все? Наконец‑то?! Умри, сука! Умри сейчас!!!

Я едва видел ее… В глазах темнело будто я падал в глубокий колодец, светлая дыра становилась все тусклее, все меньше, все дальше…

Умри же, тварь, умри… Если ты уже без сил валишься, у тебя не должно быть и сил, чтобы затягивать сосуды… Я ждал, когда плотины ее мышц развернутся, когда хлынет кровь, уже не сдерживаемая ничем.

Но сука держалась…

Я вдруг понял, что какие‑то силы у нее еще остаются. Она легла на ножки стула, но не потому, что силы совсем покинули ее. Нет.

По своей воле. Ее рука поднялась, она снова тянулась ко мне. К моему лицу, к моей груди. Ее глаза, странно застывшие, глядели не в меня, а сквозь меня…

Но ее рука не доставала до меня. Сука приподнялась грудью, перелегла чуть дальше на ножках стула — ближе ко мне. Рука вытянулась, вытянулись пальцы, стараясь зацепить меня хотя бы кончиками — она все еще пыталась дотянуться…

Ее губы шевельнулись. Беззвучно, но я уже видел это движение, пока у нее еще хватало сил говорить: ты убил его.

Ей не хватило бы сил на то, чтобы обползти стул, но стул сам пополз ко мне под весом ее тела.

Скользнул по надраенному паркету ко мне.

Сука распласталась поверх ножек, головой на краю сиденья, а ее рука тянулась ко мне, через провал высокой спинки тянулась ко мне…

Ее рука еще не коснулась меня, но мое сердце замерло. В ушах стало тихо‑тихо. Толчков пульса больше не было…

Тишина. Тишина смерти… Вот каково это — умирать…

Я закричал, хотя из горла не вылетело ни звука, ни дуновения воздуха.

Но я пытался кричать.

Не хочу умирать! Нет! Нет! Нет!!!

Мышцы онемели, пальцы скользили по деревянной спинке стула, и все‑таки я смог дернуть его в сторону. Ножка стула, в которую упиралась сука, скользнула по шелку ее платья и ткнулась в рану на животе. Вошла в дыру, развороченную четырьмя лепестками свинца, в мышцы, которыми она управляла из последних сил…

В мышцы, в разорванные сосуды, которые она с таким трудом стягивала. Этого ее тело уже не выдержало. Кровь плеснулась из живота на ножку стула, а через миг прорвалась и рана на бедре. Кровь хлынула из чертовой суки, как из решета.

Да!!! Сдохни, тварь! Сдохни!

Она обмякла, голова упала, свесилась на сиденье… и медленно падала ее рука. Вниз — прямо на мою правую руку, вцепившуюся в край спинки.

Я отдернул руку. Моя рука убежала от ее пальцев, лишь на какой‑то кратчайший миг они прохладно скользнули по моей коже…

Мне показалось, что солнце взорвалось у меня перед глазами.

Вспышка пронзила глаза, воткнулась в грудь — сердце разорвалось в груди, как граната, лопаясь, разрывая все сосуды.

Руки, ноги, все мое тело распрямилось, выгнулось, напрягшись до предела… Мне показалось, что пол швырнул меня вверх, переворачивая, и что‑то с хрустом врезалось в затылок…

* * *

Я лежал на спине, не в силах двинуться, лишь чувствуя странную мягкость в затылке — тронуть, и пальцы погрузятся под мягкую, как битая скорлупа, кость. Прямо в мозг…

Странно, что я еще жив… Но это, наверно, ненадолго…

Привычные удары пульса, к которым так привык, что не замечаешь, — их не было, вместо них в груди была ужасная пустота. И никак не получалось вдохнуть. Темнота заволакивала глаза, лишь два светловатых пятнышка лунного света я еще видел, но и они гасли, гасли, гасли…

Но я не хотел умирать.

Только сейчас я понял, что значит — когда действительно не хочешь — изо всех сил, каждой клеточкой тела, каждой частицей души!

Нет. Не сейчас! Не хочу! Нет!!!

Это могли быть не пальцы… Это могло быть просто дуновение воздуха, когда ее рука скользнула совсем рядом с моей…

Ведь могло же так быть?

Могло?!

Господи, если ты есть, прошу тебя…

Пожалуйста…

Сердце трепыхнулось в груди.

Робко и тихо. И замолчало… И вдруг разразилось спотыкающимся стаккато. Слабыми ударами, но быстро‑быстро.

Потом медленнее, но сильнее, надежнее. Вот только вдохнуть никак не получалось.

На миг перед глазами прояснилось и снова все потонуло в красноватой тьме. Сердце протопало по лесенке вверх, уперлось во что‑то и, спотыкаясь, покатилось вниз, все медленнее и медленнее…

Все‑таки я умру. Сердце включилось, но легкие, похоже, эта тварь вывела из строя навсегда.

За все на свете приходится отвечать. Я оставил ту суку умирать там, живую, но без надежды… И вот теперь настал мой черед. Сердце будет биться, но что толку гонять кровь, в которой нет кислорода?

Легкие горели, и жар разливался по всему телу… Сердце трепыхалось покалеченной птицей. Руки, ноги — полные жалящего, раскаленного свинца, неподвижные, безжизненные…

И только тоненькая струйка прохлады не давала мне сойти с ума от боли.

В жгущем океане боли — лишь крошечный ручеек прохлады и облегчения. Прерывистый, но есть. Холодным глоточком… И еще одним холодным глоточком облегчения…

Я открыл глаза.

Это почти ничего не дало, я мало что видел, темные пятна плавали передо мной. Но это было единственное, что давало мне чувствовать, что я еще жив. Давало мне верить, что я еще могу управлять своим телом. Хоть чуть‑чуть. И эти крошечные глоточки облегчения… Это же… Это…

Я попытался выдохнуть, выкинуть из себя спертый, бесполезный воздух, что был в легких, с криком, изо всех сил, как можно резче!

И это сработало. Мышцы грудной клетки включились. Раздвинули ребра, и я с всхлипом втянул воздух — полную грудь чудесного, пьянящего, свежего воздуха…

Минуту я не мог надышаться, мне казалось, что мышцы вот‑вот снова выключатся. И я следил за своими чувствами, старательно вдыхал и выдыхал, вдыхал и выдыхал.

Пока не поверил, что это не случайность.

Я могу дышать. Сердце билось быстро и тяжело, но ровно.

Перед глазами прояснялось. Я даже мог двинуть рукой, чтобы прикоснуться к затылку.

Я ждал, что рука провалится — на затылке я чувствовал лишь онемелую хрупкость, но под пальцами оказалась кость. Твердая и гладкая. Хотя и липко все от крови…

Чертова сука лежала на стуле, ее голова бессильно свесилась через край сиденья, золотистые волосы стекли вниз пологом… и ее рука. Лежала на спинке стула в каких‑то сантиметрах от моих пальцев. Слишком близко.

Очень медленно и осторожно — вдруг мышцы подведут меня, рука дернется и… к черту, к черту! Не отрываясь от спинки стула, я скользнул пальцами по дереву, прочь от ее руки. И только потом решился приподнять свою и отвести вбок, чтобы опереться о пол.

И тут же стиснул зубы, чтобы не взвыть, — сотни колючих иголочек воткнулись в кисть изнутри, забегали, жаля тысячами укусов…

Я дернулся вбок, унося вес с руки. Замер, удерживая ее над полом, боясь даже коснуться его и тем вызвать новую атаку жалящих игл. Их укусы затаились, но не исчезали. Сидели в руке гудением ос, готовых к атаке при малейшем движении.

Так бывает, когда отсидишь ногу. Шалят нервные окончания, когда через пережатые сосуды к ним начинает поступать свежая кровь, несущая кислород, и возвращается чувствительность после онемения. Так бывает.

Но у меня никогда не было этого с рукой — и так сильно!.

Я сидел, опираясь на левую руку, и боялся даже шевельнуть правой. Я смотрел на нее, и мне не нравилось, что я видел. Совсем не нравилось. Мне казалось, что я держу руку неподвижно, но мои пальцы дрожали. Запястье совершенно неподвижно, а пальцы крупно дрожали.

Только я совершенно не чувствовал этого! Мне казалось, что мои пальцы совершенно неподвижны. Их покалывает, да, но они неподвижны. Я чувствовал их неподвижными. А эти, перед глазами, чужие. Не мои. Потому что мои пальцы не дрожат, я же чувствую! Но я видел, что пальцы дрожат. Неужели она все же коснулась меня?..

Старик, когда его коснулась одна из таких жаб, он…

Я мотнул головой, прогоняя мысль.

Спокойно, спокойно. Может быть, это так же, как с дыханием. Скоро пройдет. Наверняка пройдет!

Должно пройти.

А кроме того, я просто не могу сделать то, что тогда сделал Старик. Потому что мне нужно предупредить Гоша и Бориса. Я должен предупредить их, чтобы не совались к моргу.

Тело жабы казалось хрупким, ссохшимся — ее кровь расползалась по полу огромной черной лужей, но с этими тварями никогда нельзя быть уверенными. Ни в чем.

Очень осторожно, чтобы не задеть ее, я боком протиснулся мимо нее и стула, вдоль стены, вдоль стола…

Ух! Вылез!

Ноги подрагивали. Опираясь плечом о стену, я пятился вдоль стены, пока не отошел от тела суки метра на три.

Бежать, бежать отсюда прочь…

Борис, Гош…

Но было и еще кое‑что.

Тогда, у двери, когда я стоял на крыльце… Что говорил усатый за дверью? Одну пулю он выдержит — так? Говорил он что‑то такое…

Выходит, в него стреляли и до этого?

И может быть, стреляли охотники. Такие же, как я.

Или не охотники. Мало ли, кто и когда мог в него стрелять…

Но мне очень хотелось верить, что стреляли охотники. Такие же, как я. Очень хотелось верить, что мы не одни. Что не только нам в Смоленске повезло, но и где‑то еще стайки охотников чистят мир от этих чертовых сук. Пусть редкие, малочисленные, но что‑то делающие. Все, что в их силах…

Точнее, делали. Если они в него стреляли, а он остался жив… Черт бы его побрал! Если остался жив он, то они не выжили. Либо — либо.

И все‑таки для усатого и суки было сюрпризом, что мои пули не простые. Жаба, кажется, почувствовала, что усатого не простой пулей зацепило. Но он ей не верил.

Потому что не знал, что так бывает?

Это меня и спасло.

И может спасти еще кого‑то их тех, кто делает то же, что и я, и пользуется теми же приемами.

Я был уже на пороге в коридор, в теле была жуткая слабость, а в затылке набухал новый ком боли. Хотелось наплевать на все и быстрее добраться до машины, плюхнуться на сиденье… Я остановился.

Я должен еще кое‑что здесь сделать.

Те молоденькие жабы, что приезжают в домик. Они живы. Те пурпурные… Они наверняка наведаются сюда. Может быть, не в эту ночь, но в следующую точно. Слишком серьезные планы у них с тем моргом. Когда жаба с усатым не появятся там сегодня, они всполошатся. Приедут узнать, почему.

Они не должны узнать, что мне помогло убить эту жабу и ее слугу.

Во всем теле была слабость, и еще мне ужасно хотелось отойти как можно дальше от чертовой твари. Сейчас она неподвижна, кажется мертвой, но воспоминание слишком ярко. Накатывало на меня, я почти чувствовал: холодный ветерок по моей руке. То ли ветерок, то ли ее пальцы…

Я развернулся и шагнул обратно в гостиную. Подошел к телу, замершему поверх стула. Надо извлечь пули.

Только как?

Три подпиленные пули — это двенадцать свинцовых лепестков. И еще три медных донышка. Порядочно возни. Даже если не учитывать, что я еще ни разу не потрошил труп. Человеческий труп… К горлу подкатил комок. Черт возьми, меня и сейчас не тянет!

Но надо. Раньше нам везло, мы брали сук, живших отдельно. Трупы можно было просто оставить как есть. Гош, правда, настаивал, что лучше прикопать. Говорил, какие ни есть, а люди…

На этот раз все иначе. С трупами придется возиться. Но прикасаться к ней… это же не просто труп — это труп чертовой суки! Которая чуть…

Я помотал головой, отгоняя воспоминание, слишком живое, чтобы я мог с ним совладать.

Нет, не буду я к ней прикасаться. Ни за что! Пальцами я даже к ее платью не прикоснусь.

Но если не лезть в ее раны своими руками, то чем?

Я огляделся. Луна медленно уползала от окон, прямоугольники света стали узкими и косыми. Столы, стулья… Буфеты, камин… Огромные напольные часы в углу…

Надо на кухню, вот что. Там найду, что мне нужно.

Я вышел в коридор. Влево, вправо? Влево — дверь, лестница. Была какая‑то комната за лестницей? Кажется, была…

Да, кухня была здесь.

В окно падал лунный свет, старая массивная мебель казалась черной. Я огляделся, выдвинул ящик и угадал. Ложки, вилки, ножи.

Я выбрал один маленький и узкий и зашипел от боли. Холодный металл как током ударил. Крючковатое жало пронзило пальцы, холодные иглы затанцевали в руке.

Я застыл, сморщившись. Пережидая, пока боль уймется. В доме было тихо‑тихо.

Не тревожа правую руку, осторожно потянулся левой, прихватил из ящика еще один нож — большой разделочный. Вдруг понадобится? Не представляю, как надо потрошить труп человека.

Хирурги какими‑то зажимами оттягивают края разреза, чтобы не стягивались и не мешали. У меня ничего такого под рукой нет. А пуля могла и разлететься, один из свинцовых лепестков мог отломиться от медного донышка пули. Или не один, а все. Могли уйти в любую сторону тела. Едва ли будет просто все их отыскать. А уж вытащить… Может, еще и вилку прихватить?

Мертвая тишина лопнула железным звоном под моими ногами.

Я чуть не подпрыгнул. Запоздало сообразил, что это был нож. Маленький нож, который я держал в правой руке, и мне казалось, что держал надежно…

Я глядел на свою руку, и это не нравилось мне все больше. Пальцы дрожали, хотя я и не чувствовал того, что они дрожат. Неудивительно, что я выпустил нож, даже не заметив этого.

Неудивительно. Но… Как же я с такой рукой буду играть в патологоанатома? Черт возьми! Если одной левой, я буду возиться с ее телом неделю, пока найду и выужу все осколки пуль! А ведь надо будет еще выудить пули из усатого… Черт возьми!

Я положил разделочный нож обратно. Попытался сосредоточиться. Стиснул виски руками. Но успокоиться не смог. Мне казалось, что пальцы правой руки прижаты к виску, но кожей виска я чувствовал, как пальцы тихонько дергаются, барабанят по коже в странном ритме.

Черт возьми!!!

Я стиснул дрожащие пальцы левой рукой — до боли, до хруста суставов. Но чтобы не двигались!

И думай, думай, думай. Что же делать?.. Просто так уезжать нельзя. Они не должны узнать про распил на пулях. Если не ради других групп охотников — которых, может быть, уже и не осталось! — то хотя бы ради нас самих. Кто будет убирать тех двух молоденьких жаб, если не я, Гош и Шатун?.. Про пули они узнать не должны.

В затылке пульсировала тупая боль, все набирая силу, словно туда загоняли гвоздь. С каждым ударом пульса отдаваясь в висках, за глазами…

Меня замутило. Я вышел из кухни, прошел по коридорчику. Запор, несговорчивые замки, и наконец‑то дверь открылась. Воздух — свежий и холодный.

Я вдруг почувствовал, насколько замерз. Я задрожал, почти в ознобе, и все тело — слабое, мягкое, как кисея медузы… Кисель, а не тело. Хотелось привалиться к стене, а лучше сесть на что‑нибудь… Лечь… Закрыть глаза…

Я тряхнул головой и сошел с крыльца. По дорожке прошел под аркой мимо их машины и дальше по дороге, к темнеющему вдалеке «козленку».

Луна висела фонарем в темном небе, вместе со мной плыла над верхушками деревьев.

«Козел» ждал меня с распахнутой дверцей.

В багажнике я взял запасную канистру с бензином и двинулся обратно. Огибая дверцу, взялся за нее, чтобы закрыть, но вместо этого остановился. Постоял, злясь на самого себя, но ничего не мог с собой поделать. Поставил канистру на дорогу, залез внутрь и открыл бардачок. Нашел последнюю обойму — эта с неподпиленными пулями, но мне сейчас любые сгодятся. Перезарядил Курносого. Металл колол пальцы правой руки, пробуждая иглы в глубине руки, вытаскивая их к коже, как магнит… Я сунул Курносого в карман.

Сам не заметил, как сел на кресло. Мягкое, соблазнительное…

Посидел, уговаривая себя встать, глядя на тяжеленную канистру. Боль в затылке пульсировала, рябью отдаваясь в голову к глазам, разгоняя мысли.

Я втащил канистру в машину и завел мотор. Проехал вперед, пока не уткнулся в их машину, перегородившую проезд в арку.

Вылез, вытащил канистру. Ноги стали тяжелые, как свинцом налитые. Двадцатилитровая канистра в руке казалась вдвое тяжелее.

Железная ручка резала пальцы, и два раза пришлось остановиться. Иначе просто выскользнула бы из левой руки. Браться правой я даже не пробовал. Пальцы дрожали. И кажется, дрожь вовсе не унимались. Кажется, все сильнее дрожат…

Чертова тварь все‑таки смогла…

Я оскалился. Нет! Это от усталости.

От усталости, да.

Хорошо, что додумался подъехать, а то бы так и сдох с этой канистрой. Жалкие тридцать шагов от арки до дома вымотали меня.

Добравшись до крыльца, я ухнул канистру на деревянные ступени, привалился к перилам. Сердце молотилось о ребра, в глазах плыло. Ну, ничего, ничего. Главное, дотащили. Теперь уж легче будет… Главное, мелочи не упустить, ничего не забыть…

Я втащил канистру в дом, поставил, а сам прошелся по коридору, всматриваясь в пол. Вот и «снежинка» с пустыми гильзами. Я запихнул ее в карман. Все?

Ах да, одна пуля вошла в стену. Еще одна в стене у двери снаружи… Не знаю, что я могу с этим сделать. Надеюсь, они просто не станут рассматривать. Выбоина от пули и выбоина… А если станут?

Тут уж я ничего не могу сделать.

Я заглянул еще раз на кухню, нашел спички. Вернулся к лестнице.

Труп усатого лежал на ступенях. Я постоял, разглядывая его, пытаясь сообразить, что дальше. Мысли рассыпались. Голова раскалывалась. Как бы лучше его облить, чтобы самому не перепачкаться в бензине, а потом было удобно поджигать… или лучше облить суку и поджечь дом оттуда?

По‑хорошему, надо бы облить их обоих и поджечь. Чтобы уж с гарантией сгорели и раны стали неузнаваемыми, а осколки пуль затерялись в обгорелой плоти и костях.

Но если поджечь одно тело, потом другое… Дом внутри деревянный, сухой, запылает в один миг. И не дай бог бензин растечется и отрежет проход. Весело будет сгореть за компанию с ними.

Или одного очага хватит? Наверно, хватит…

Облить суку, поджечь и сразу из дома.

Я взял канистру и поволок ее в гостиную. В дверях остановился.

Сука все так же лежала поверх опрокинутого стула… Или не так же?

Теперь она не выглядела трупом. Лишь притворяется. Ждет, чтобы я подошел поближе…

Хватит! Это все нервы. Нервы и боль в голове, и…

Я тряхнул головой и стал отвинчивать крышку. Пальцы правой руки дрожали так, что крышка чуть не упала на пол. Пальцы дрожали, как…

…уголок губы оттягивается вниз и расслабляется, оттягивается вниз и расслабляется…

Я сглотнул и снова посмотрел на труп суки… Труп?..

Я ее убил, но тела в морге тоже были мертвыми. Когда их туда привозили. А потом…

…уголок губы оттягивается вниз и расслабляется, оттягивается вниз и расслабляется…

Левая рука ныла от тяжести канистры, но я никак не решался начать лить бензин. Если облить ее здесь, бензин растечется по полу. По всей столовой и, может быть, даже в коридор вытечет. Попадет на ботинки. Если я не хочу сам запылать факелом, поджигать придется с края бензиновой лужи. Откуда‑то из коридора. И я не буду видеть, что будет твориться в комнате.

Да, конечно, огонь должен гореть, даже если я его не буду видеть. Должен пробежать из коридора в комнату, заполнить ее, объять суку и спалить дотла…

Должен. А трупы должны быть неподвижны. Не так ли?

Я усмехнулся. Это было смешно, смехотворно, но я ничего не мог с собой поделать. Я должен увидеть, как она сгорит.

Просто посмотреть на дом, охваченный огнем, и знать, что она там, — нет, этого будет мало. Я не буду уверен до конца. А еще один кошмар, повторяющийся из ночи в ночь, мне не нужен. Нет, не нужен.

Я поставил канистру и вышел в коридор. Огляделся. Проход резал дом насквозь. Справа в конце был еще один выход. Я выглянул туда.

Маленькая полянка со скамеечкой. Высокие плетеные решетки, увитые то ли плющом, то ли еще какой‑то лианой, еще не облетевшей, листьев было много, и они были странно сочно‑темными в свете луны. А посередине полянки — обложенное камнями кострище.

А вон и поленница у стеночки сарая. Самое то.

Я столкнул один ряд, дрова с громким стуком рассыпались, еле отскочил. Без оков порядка поленница стала куда больше. Кое‑как стал перекидывать их к кострищу.

Руки дрожали от слабости, ноги подгибались. И — холодно.

Господи, как же тут холодно… Все, хватит ей дров для последнего ложа. Меня трясло от озноба.

Я разровнял дрова, чтобы тела не съезжали с них. Надо, чтобы прогорели целиком. Поровнее, вот так…

Вернулся в дом. К лестнице. Стараясь на глядеть на труп усатого, взял его за ногу и потащил.

По лестнице он сполз легко, а вот тащить его по коридору оказалось трудно. Закинуть на горку дров оказалось еще сложнее. Когда я пришел в столовую за трупом суки, мне пришлось остановиться и передохнуть пару минут. Ноги подгибались, сердце трепыхалось под самым горлом. Руки тряслись. Правая черт знает почему, а левая от усталости и озноба. Как и все тело…

Эта дрянь куда легче усатого, только чем ее тащить?

Я стиснул виски, пытаясь выжать из головы туман, путавший мысли. Одно я знаю точно: руками я до нее не дотронусь. Даже если она в самом деле мертва, окончательно и бесповоротно. Все равно не дотронусь. Ни за что.

Ага, вон камин… Я нашел рядом с ним кочергу. Приблизился к суке.

Это, пожалуй, хорошо, что я так устал. Теперь почти и не страшно даже…

Я ткнул ее кочергой. Она не шевельнулась. Хорошо.

Цепляя кочергой, я перевернул ее на спину. Замахнулся и вбил крюк ей в рот. Так и потащил.

Весила она, если судить по сложению, едва ли больше шестидесяти кило. Но сейчас я тащил ее, будто гору двигал. Нет, все, больше не могу…

Не могу. Будь что будет…

Я уже готов был плюнуть на все, бросить ее и поджечь прямо здесь, в коридоре, но оглянулся на нее… Ее голова запрокинулась, и я видел ее глаза. Открытые голубые глаза. Неподвижные и все же совершенно не похожие на мертвые. Никакой поволоки, ничего… Прозрачные, блестящие — совершенно живые!

Хныча от бессильной натуги, переламывая себя, я вцепился в кочергу и все же дотащил ее до внутреннего дворика. Втащил на дрова, поверх трупа усатого.

Канистра едва не выпадала из пальцев, я обрызгал рукава, пока обливал их бензином. Мне было чертовски холодно. Руки дрожали, я сломал три спички, прежде чем получилось высечь искру.

Но зато потом огонь ухнул, с ревом выстрелил в небо высоченной струей пламени и окатил меня живительным теплом.

Под бензином занялись дрова, стало светло как днем. С тел исчезла одежда, плоть почернела, морщилась… Но я не уходил. Вытянув к костру руки, я смотрел на тела и грелся. Господи, как же хорошо… Если бы еще кто‑то выдернул этот гвоздь из затылка, отдающий в виски и за глазами… Но хотя бы тепло. И больше не надо никого никуда тащить. Можно просто расслабиться…

Нет, еще Гош и Шатун. Я должен им рассказать. О суке, что убил ее. И о морге. О том, что видел. Не знаю, что эти три жабы там делали, но не простой ритуал должен был быть этой ночью. Что‑то гораздо, гораздо серьезнее…

Оставшиеся встревожатся и просто так не отступятся. И черт их знает, на что они способны. Я должен предупредить Гоша и Шатуна. Какое‑то время к моргу лучше не соваться. Вообще близко к тем жабам и пурпурным…

Уходить от костра не хотелось, но я развернулся и побрел в дом. Если я не уйду сейчас, когда хорошо согрелся, то потом, когда костер прогорит, точно не уйду. Буду сидеть, ловя последние капли тепла, и, может быть, так и свалюсь там на землю, заснув…

Шатаясь, я брел по коридору, и он казался мне бесконечным. Пульс бился в висках, раскалывая голову. С каждым ударом боль вгрызалась в голову все глубже. Я налетал на стены, я шел, наверно, час, пока оказался у другой двери. Не сразу нашарил ручку и почти чудом выбрался на крыльцо. Здесь мне пришлось вцепиться в косяк, чтобы не упасть. Ноги едва держали.

Господи, что же это со мной?..

Я ждал, что мне будет легче, но легче не становилось. Только хуже.

Что же это со мной?..

Ясно, что. Эта сука все‑таки коснулась. И когда я пришел в себя, надо было сразу, пока у меня еще был шанс, надо было воспользоваться этим шансом, а не уговаривать себя, что касания не было. Старик вот воспользовался. А я упустил свой последний шанс.

Я тряхнул головой. Нет! Нет, нет, нет! Она меня не коснулась! Просто движение воздуха над моими пальцами. Между моими и ее пальцами. Я стиснул зубы и шагнул на ступени.

Хорошо, что я подогнал машину. Если бы она стояла там, где раньше, и надо было бы пройти сто метров, я бы сдох… рухнул бы где‑то за аркой, прямо на дороге, и уже не встал бы.

Мне и эти‑то жалкие метры двора давались с трудом. Ничего, ничего! Только бы до машины добраться, дальше будет легче. Там только жать на педаль и крутить руль, много сил не надо…

Гош. Гош и Шатун. Я должен предупредить их. Должен!

Голова раскалывалась. До машины оставалось каких‑нибудь пять шагов, но я понял, что все. И это для меня слишком много. Меня шатало так, что в глазах мутилось. Свет луны казался тусклым, все путалось перед глазами… Машина маячила впереди темным пятном, но даже ее обводы я едва различал…

Перед глазами будто ходили черные волны. Зарождались где‑то внизу под веками и кругом прокатывались, расходясь шире… Я закрывал глаза, но даже под закрытыми веками эти волны ходили перед глазами, только становились будто бы светлее — и какие‑то… рваные? колючие?.. Виски стягивала боль.

Я не помню, как добрался до машины. Уже на рефлексах, на ощупь нашел ручку, распахнул дверцу и ничком повалился внутрь. Лицом в обивку сиденья.

Здесь мне станет легче. Сейчас немного отдохну, и станет легче… Но легче не становилось. Боль стискивала голову стальным обручем, и кто‑то неумолимо закручивал винт, стягивая все туже. В ушах вата, голова хрупкая‑хрупкая. Тронь пальцем и проткнешь.

Надо ехать. Хоть так, но надо. Если от передышки лучше не становится, то… Я должен добраться хотя бы до шоссе. До той деревеньки. До любого телефона. Пусть Гош потом рвет и мечет, что звонить нельзя, но хотя бы так предупрежу их. До города, похоже, уже не доживу.

Я перевернулся на спину, кое‑как сел. Забросил ноги внутрь. Заставить себя сделать самое малюсенькое движение — это был подвиг. Сил не осталось, а луна хоть и светила, но ее света мне не хватало.

Раньше всегда хватало, но теперь предметы играли в чехарду со мной. Я никак не мог толком ничего рассмотреть.

Ничего, ничего… Теперь опасаться некого, можно включить фары…

Я захлопнул дверцу, завел мотор и включил фары. И, не останавливаясь, не давая себе расслабиться даже на миг, тронул машину. Если расслаблюсь, то уже не заставлю себя двигаться дальше, так и сдохну здесь… Сдохну, не предупредив Гоша.

Фары ярко осветили все далеко вперед. Машина шла, разгоняясь, и тут я понял, что предметы продолжают играть со мной в чехарду. Меня накрыло удушливой волной ужаса — я никак не мог понять, что происходит. Фары светили ярко‑ярко, и я видел предметы, то есть кусочки предметов. Кусочки я видел четко‑четко, но в следующий миг, прежде чем успевал разглядеть что‑то целиком, оно вдруг пропадало у меня из глаз.

Несколько ужасных секунд я не мог понять, что же происходит с миром вокруг… а потом понял, что это со мной. Глаза. Или глазные нервы, или кусочек мозга, где зрительный нерв подходит к нему.

Мир разрезало пополам, вертикальной линией. Я видел то, что справа, но слева я не видел ничего. Слева была даже не темнота — слева просто ничего не было. И это было ужаснее всего.

Я стрелял глазами, туда, где мог видеть, но стоило мне немного сместить взгляд вправо, как граница невидимого накатывала, пожирала даже то, что миг назад я еще видел. Я скашивал глаза еще дальше вправо, цепляясь за то, что видел боковым зрением, — и тут же граница слепоты накатывала и на это. Я не мог толком рассмотреть ничего!

Это было так непереносимо, что на миг я забыл про дорогу, про руль, про переключение передач. Про ногу, жмущую на газ. Едва заметил поворот на дорогу. Выкрутил руль, но за поворотом дорога словно обрывалась в кусты…

Слева, где‑то слева — туда дорога уходит! Здесь же не поворот, а змейка, выезд с просеки на дорогу — он дальше… где‑то слева, где сейчас для меня не было ничего…

Кусты — рывком! — оказались совсем близко, ближе, чем был бампер. Застучали по лобовому стеклу, я ударил по тормозам, но слишком поздно.

Нос «козленка» ухнул вниз, сиденье ушло из‑под меня. Затрещали кусты, а потом, с ударом и грохотом, сиденье врезалось в меня снизу, в грудь ударил руль. Я стукнулся обо что‑то лбом, боком рухнул на правое сиденье, пытаясь смягчить удар рукой, схватиться за что‑то — скользнул под рукой пластик панели, рванул по коже ключ зажигания, поддаваясь под пальцами, выскакивая из замка…

Мотор вырубился, меня облепила темнота.

Стало тихо и неподвижно.

У меня раскалывалась голова, совсем не было сил, и даже глаза отказывались служить мне. Это ужасное ощущение мутило мои мысли.

Я закрыл глаза, но даже за веками чувствовал, что слева ничего нет. Это даже не темнота — там просто ничего нет… Я не мог этого вынести. Это ощущение не укладывалось в голове, рвало меня на части. Хуже, чем боль в затылке, чувствовать, что слева от тебя ничего нет.

Совсем ничего.

Все‑таки эта сука коснулась меня…

Теперь я знаю, каково это — умирать.

Боль и сводящее с ума ощущение ничего слева — оно было так сильно, что с каким‑то даже облегчением я вдруг понял, что хочу этого. Так сильно хочу избавиться от этого непереносимого ощущения, что готов заплатить за это тем, чтобы вместе с ним пропало и все остальное. Только бы избавиться от боли и этого невыносимого чувства… Оно даже не в глазах, а под ними. Глубже, под черепом.

И оно росло. Граница, за которой не было ничего, сдвигалась правее, поглощая все. Она вырвала весь мир слева — больше, чем мир: выгрызла часть меня самого. И надвигалась дальше, отрезая от меня по кусочку…

Я тонул, проваливался, погружался куда‑то…

Меня затягивало, как затягивает взгляд в узор на «живом» переплете, на котором привычная реальность истончается, открывая проход тому, что раньше было надежно отгорожено, о чем ты просто не знал, что оно существует…

Ужас нахлынул удушливой волной. Неужели смерть не ничто? Не освобождающее от всего небытие, а это вот это?!

Все растворялось, теряло смысл — кроме боли и пульсирующего ощущения ничего, надвигавшегося слева и пожиравшего меня…

* * *

Секунды, минуты — что это?

Есть лишь миг.

Миг, который длится вечность…

Эта вечность заполнена болью, из которой я не мог никуда деться. Я или то, что от меня еще оставалось. Истаявший осколок, распадающийся дальше и дальше…

* * *

Шум.

Я не сразу понял, что это такое. Я будто разучился сопоставлять звук с тем, откуда он берется. Я хотел открыть глаза, но перед глазами была рваная темнота, в которой плавали пятна лунного света.

Я понял только, что шум нарастает. Приближается ко мне… а потом где‑то пронеслись слепящие пятна.

Два слепящих пятна, и шум изменился. Теперь он удалялся от меня, становился тише…

Машина!

Гош!

Он все‑таки догадался, что я сунулся к суке, и приехал за мной… Гош, родной Гош…

Он спасет меня. Он сделает что‑нибудь, чтобы эта боль кончилась. Избавит меня от нее.

Но почему же он проехал мимо? Ведь я здесь… Я здесь — так куда же он уехал?.. Боль мешалась с обидой, а потом, словно островки из океана небытия, вынырнули мысли. Я вспомнил‑узнал, что существуют дороги. Я вспомнил, что ехал по дороге, а потом вылетел с нее. Я сбоку от петляющей просеки, ниже уровня дороги, и кусты и темнота скрывают меня.

А Гош проехал дальше, к дому суки. Уехал.

Нет, не уехал! Он не найдет там меня, поедет обратно, но возвращаться будет по этой же дороге, она одна ведет к дому. Он еще раз проедет мимо.

Я попытался приподняться, нащупать руль. Нажать на середину, чтобы загудеть.

Руки…

Миг, минута, час? Сколько я вспоминал, как ощутить их, как заставить их двигаться?

То, что было перед глазами… Лучше бы его не было… Я закрыл глаза, так было легче. Медленно‑медленно из рыхлого мироздания, в осколках, в обрывках, в пене и пелене, проступило что‑то плотное и окатое. Твердое.

Рулевая колонка. Спица. Обод. Руль!

Я пополз пальцами обратно по спице, к центру. Сейчас, Гош. Сейчас. Дай только нащупать, где она, эта чертова мембрана…

Сквозь боль снова пробился шум. Все громче, он приближался.

Я надавил на мембрану, но пальцы не слушались. Мембрана оставалась неподвижной, как чугунная болванка.

Сосредоточившись на руке, только на пальцах, я давил. Из последних сил. Ну же! Ну! Поддайся под пальцами, замкни цепь, вызови гудок!!!

Мне нужен хотя бы один, самый короткий гудок! Гош поймет. Услышит, остановится и найдет. Спасет меня. Хотя бы один гудок…

Шум мотора менялся, машина уже не приближалась — она была на кратчайшем расстоянии, пронеслась мимо, и звук стал меняться, теперь машина удалялась.

Ну же! Всего один гудок!!! Я почувствовал, как мембрана поддалась под пальцами. Прогнулась вниз, заставляя сработать цепь. Никогда не любил резких звуков гудков, но сейчас я ждал этого звука как ничего на свете…

Но его не было.

Мотор ворчал все тише, машина была все дальше от меня, мембрана под моими пальцами прогнулась, я чувствовал, как она пружинит, чтобы вернуться в обратное положение, едва я перестану давить, но чертова гудка не было. Не было!

Сквозь злость и обиду вынырнуло что‑то:

…удар снизу, и кресло, бьющее в бок…

…что‑то острое под рукой, больно поранившее руку и вылетевшее вниз, когда я пытался зацепиться, смягчить удар…

Ключ. Я же случайно выбил ключ зажигания!

Я еще слышал шум мотора, или мне казалось, что я его слышал. Наверно, если бы я нащупал ключ, завел машину и яростно надавил на мембрану, Гош еще мог бы услышать. Может быть.

Только у меня больше не было сил.

Пальцы соскользнули с мембраны, рука упала. Все тело превратилось в бессильную медузу, и на этот раз я знал — это уже навсегда.

Тонущий иногда оказывается над волной — сделать последний глоток воздуха, кинуть прощальный взгляд…

Боль накрыла меня и сомкнулась, уже не выпуская.

Глава 7 БЕЛОЕ УТРО

В сознание я пришел рывком. Меня словно не было — и вдруг появился.

Я не двигался, и память моя тоже будто застыла. Я помнил все, что со мной произошло, но все это казалось далеким, закостеневшим, как оса в куске янтаря. Словно это было не совсем со мной. С каким‑то другим «я».

Боли не было. В голове пусто и легко. Еще не открывая глаз, я понял, что вижу теперь нормально. Веки розовато просвечивали, и ощущение света за ними было равномерным: и справа и слева.

Я открыл глаза и зажмурился.

Белый светящийся мир.

Белое небо, белая земля, белые деревья…

Света было так много, что глазам стало больно. Я щурился, давая глазам привыкнуть.

Ветви деревьев словно двоились в глазах: черные снизу, сверху ослепительно‑белые, почти сливаются с небом, залившим все вверху насколько хватает глаз, равномерным белым слоем облаков. Совершенно невозможно угадать, где за ними солнце. И есть ли оно вообще за этим странным небом…

Совершенно непонятно, сколько сейчас времени. Обычно это чувствуешь — хотя бы то, утро сейчас, полдень или уже надвигаются сумерки, но сейчас я даже этого не мог понять. Было странное ощущение, будто здесь всегда так: белое небо, а когда чуть отводишь взгляд, оно начинает казаться сероватым, со свинцовым оттенком. Будто время вообще перестало существовать.

Кусты, земля — все белое. Вдали, за стволами, даже не понять, где кончается земля и начинается небо…

Оказалось, я сижу за рулем. Странно, я совсем не помню, чтобы садился. Помню, что валялся на сиденьях, не зная, куда деваться от боли…

Но я сидел очень прямо. Руки покоились на руле, будто я ехал всю ночь да так и заснул. Тело мое было замерзшим, мышцы скованы, я чувствовал это, но сам холод почти не ощущал. Может быть, я так к нему привык, что перестал замечать?

Правая рука не дрожала.

Я пошевелил пальцами — может быть, я вообще ее теперь не чувствую, но пальцы шевельнулись, и я их чувствовал. Чуть скованные от холода, но вполне слушаются. И холодный руль под ними чувствую. С рукой все в порядке…

И все‑таки я не мог отогнать ощущение, что что‑то очень не в порядке. Надо мной властвовала странная уверенность, что это не тот мир, в котором я вчера ночью потерял сознание.

…тонул, проваливался, погружался куда‑то…

…реальность истончалась, открывая проход тому, что раньше было отгорожено…

Вчера я проваливался сквозь что‑то, а сегодня я провалился. Куда‑то.

Ощущение это было так сильно, что я обернулся. Там была заснеженная поросль, взбиравшаяся вверх. За ней угадывалась полоса, пустая от деревьев. Просека. Все так, как и надо.

И все‑таки наваждение не проходило. Может быть, во всем виноват был первый снег, накрывший мир новым платьем.

Может быть, в этом все дело — в непривычности. Может быть… Но все же меня грызло чувство: что‑то случилось, что‑то не так.

Будто я пропустил что‑то. Упустил нечто очень‑очень важное. И теперь это непоправимо…

Ночью многое пошло не так, как надо, но дело было не в суке и усатом. Не в них. И даже не в том, что я чуть не умер. Не умер же, а это главное! Но было еще что‑то…

Пока я искал ключ, вставлял его в замок и поворачивал, никак не мог отделаться от ощущения, что это не машина, а лишь видимость. Игрушка, снаружи похожая на машину, но внутри такая же пустая, как пластмассовый пупсик. Ключ, конечно, повернется, но толку‑то…

Машина завелась.

Я подал назад, «козлик» проломился сквозь кусты и, рыча от натуги, вздыбился и пошел задом на осыпь. Кусты по бокам расступились, и я затормозил.

Снова навалилось ощущение, что это не тот привычный мир, в котором я был вчера. Я помнил вчерашнюю дорогу — темный коридор между деревьями, темный и черный. Сейчас же — светлая складка в белоснежном лесу.

Слева, за изгибом просеки, прямой участок дороги, метров в восемьдесят. Вон и крыша дома, перед ним арка, сложенная из камня…

Сердце бухнулось в груди и замолчало. Их машины под аркой не было!

Я развернулся, рванул машину туда — я не мог поверить своим глазам! — и, только проехав метров пятьдесят, заметил «ауди». Просто запорошило снегом, и она почти слилась с припорошенными кустами и белой аркой.

Она стояла перед аркой, почти перегородив дорогу. Там же, где ее бросил усатый, когда вмазался задним крылом в правую опору арки…

Но беспокойство не прошло. Я вдруг понял, что машина ничего не значит. Она и должна была остаться. А вот сама сука и ее слуга…

Их трупов не будет.

Я найду кострище, но их тел там не будет. Здесь, в этом мире, остался я — и эта дорога, машина, арка, дом, кострище… А суки и ее слуги нет. Они меня перехитрили. Их тут нет. Они все еще живы.

Я стиснул руль, тряхнул головой, пытаясь прогнать сумасшедшую мысль, но это было сильнее меня. Я чувствовал, что что‑то произошло этой ночью, пока я был без сознания. Что‑то непоправимое…

Я остановился перед «ауди», запорошенной снегом так, будто ее облили слоем белой краски, даже окна угадываются только формой. И это странно, слой снега совсем тонкий. Едва толще бумажного листа, кажется. Но сам снег мелкий‑мелкий и цепкий, как краска.

Ни разу в жизни не видел такого снега…

Это не мой мир. Не тот мир, в котором я прожил почти двадцать лет…

Я до боли сжал руль. Надо собраться.

Единственный способ убедиться, что их тела сгорели, это пойти и посмотреть. Кости должны были остаться среди остатков костра. Они мертвы оба. И сука, и ее слуга. Мертвы, мертвы, мертвы! Должны быть мертвы!

Но прежде чем вылезти из машины, я нащупал в кармане Курносого. Достал его, разомкнул рамку. Поглядел на сверкающие донышки пуль, закрыл. Сунул револьвер в карман.

Смешно. Смехотворно! Они мертвы, должны быть мертвы.

Но я знал, что, если бы в бардачке оставались еще запасные обоймы, я бы и их рассовал по карманам.

Я выключил мотор. Теперь ничто не оттягивало выхода из машины. И я понял, что не так уж и хочу выходить…

Но и уехать, не убедившись, что тела никуда не делись, я не мог.

Я заставил себя взяться за ручку, толкнул дверцу. В лицо ударило холодом. Я вдруг понял, насколько же здесь стало тихо.

Стараясь не скрипеть плащом, вылез.

Ни ветерка. Воздух неподвижен и прозрачен — кристальный. Слой снега тонкий‑тонкий, чуть толще слоя краски. Просто чудо, что удержался и не растаял.

Я прошел под аркой, пошел по гравийной дорожке к дому. Следы оставались на белоснежной земле, будто мазки краски, рисующие новый мир.

Перед крыльцом я встал. Дом, побеленный снегом и мертвый, глядел на меня окнами‑зеркалами. На стеклах лишь отражения ветвей. Внутри слишком темно, чтобы что‑то разглядеть…

К черту, к черту! Это глупо! Там никого нет! Нет и быть не может!

Да, глупо. Смехотворно. Но я туда не войду!

Не вынимая руки из кармана, стискивая рукоять Курносого, я пошел в обход дома. Дорожка шла под самой стеной дома, впритык к фундаменту. Справа на дорожку наступали разросшиеся кусты. Цеплялись за плащ, мне пришлось идти боком, прижимаясь к стене.

Было тихо‑тихо, до ватного звона в ушах. Я невольно ступал все медленнее, стараясь не издавать ни звука. Когда проходил под окнами, пригибался, будто кто‑то в доме мог меня заметить.

Злился на себя за это, но и под следующим окном тоже пригибался… А потом повернул за угол и оказался у черного входа.

Здесь было иначе. Среди белого яркими пятнами краснели плетеные стеночки, увитые девичьим виноградом. Мазки другого мира, который реальнее того, что остался мне…

Кострища не было.

Лишь через два тяжелых удара сердца я понял, что оно все еще здесь, там же, где я его оставил. Просто снег припорошил и его.

Горло пересохло, сердце стучало по ребрам.

Косясь на приоткрытую дверь и полоску темноты за ней, я не мог рассмотреть там ничего, но это не значит, что там ничего нет, — я прошел к углям. Обошел их так, чтобы дверь была передо мной, за кострищем, и только теперь рискнул осмотреть угли внимательнее.

Нашел ветку. Минуту колебался, перекладывать ли револьвер в левую руку. Правой ворошить, конечно, удобнее, но…

Чертов трус! Какой же трус, господи!

Но я ничего не мог с собой поделать. Пистолет я оставил в правой руке, а ворошил левой. Неудобно, зато так спокойнее.

Черная зола рассыпалась по белоснежному снегу. И — кость. Порядком обгоревшая, но совершенно точно — кость. Кусочек лопатки или тазовой. А вон еще одна косточка и еще…

Какой‑то миг я просто не верил своим глазам. Так убедил себя, что что‑то случилось и костей здесь не будет, что теперь не сразу мог поверить, что ничего с их останками не случилось.

Я рассмеялся. Смех вышел безрадостным и усталым. Напряжение спало, а без него я стал как шарик, из которого выпустили воздух. Я поник и вдруг почувствовал, насколько же вокруг холодно и как я замерз. Я поежился, сунул револьвер в карман и закутался в плащ.

А еще я был голоден. Бог мой, до чего же я, оказывается, голоден! Меня даже подташнивало. А в бардачке, между прочим, кулек пирожков. С мясом. Я вспомнил их вкус — никто не готовит пирожки с мясом так, как тетя Вера! — и слюна тут же наполнила рот, а в животе длинно заурчало.

Почти бегом я бросился обратно. Шагнул к крыльцу — через дом пройти проще, чем протискиваться вдоль цеплючих кустов, но потом передумал. После пуль много крови, после подпиленных особенно. И не только крови. Сразу после убийства запах плоти едва замечаешь, но через несколько часов, когда плоть начинает гнить, а запах копится в комнатах…

К черту, к черту.

Я рысцой обогнул дом, запрыгнул в машину и захлопнул дверь. Первым делом включил обогреватель, а потом достал из бардачка пирожки. Ум‑м! Один аромат чего стоит! Я впился в пирожок, в два приема проглотил его и принялся за следующий. Все бы хорошо, да всухомятку плохо… Я вытянул из кармана фляжку. Коньяк обжег горло, а потом разлился теплом в животе.

Хорошо… И ей‑богу, я это заслужил… Я пихал в рот пирожки, упиваясь сочным вкусом мяса. Когда тетя Вера пихала кулек, он казался чудовищно большим. Будто не угостить решила, а на неделю меня питанием обеспечить. Однако пирожки кончились на удивление быстро. Когда я, сыто отдуваясь, отвалился на спинку, остался всего один.

Я раздумывал, не добить ли и его, один в поле не воин…

И тут вспомнил.

Я забыл и про пирожок, и про остатки коньяка, которые еще можно было посмаковать напоследок.

Машина ночью!

Что, если это были вовсе не Гош с Шатуном? А те внимательные ребята на черном «мерине» со странным пурпурным отливом.

Привезли тех двух молоденьких жаб к моргу, а старой жабы нет. Ни вечером, ни в полночь, ни к утру… Гош уверен, что те ребята толковые. А что бы в таком случае сделали толковые ребята?

Обогреватель нагонял в кабину теплый воздух, но я все равно поежился. Может быть, мне очень повезло, что я не смог просигналить ночью…

Те ребята не остановятся на том, что просто осмотрели дом чертовой суки и кострище. После этого придут в движение и те силы, что стоят за ними…

А Гош и Шатун к этому не готовы.

Я скомкал промасленную бумагу вокруг пирожка, впихнул его в бардачок и стал разворачиваться.

В тончайшем слое снега чернели две полосы от шин «козленка». Я проехал по ним еще раз, притормозил, где просека петляла, потом снова поднажал. На сельской дороге машину кидало и встряхивало так, что стучали зубы, но я гнал вперед.

Вокруг уже не было белым‑бело, тут и там чернели прогалины. Чем дальше, тем больше.

Когда я выскочил на асфальтированную дорогу, стало совсем черно. Ни снежинки, ни пятнышка снега. Лишь серые деревья, потрескавшийся асфальт и сырая грязь по обочинам. Будто здесь снега вообще не было, только дождь…

Будто и там, позади, был не снег — не просто снег, а…

…истончалась, истончалась, истончалась, открыв проход…

Я тряхнул головой и крепче вцепился в руль.

Хватит!

Но даже в тепле машины меня пробирал озноб. И снова вернулось ощущение, что что‑то случилось. Что‑то непоправимое…

Хватит! Хватит! Вон машина навстречу. Вон еще… А вон впереди, сейчас нагоню.

Живые, обычные люди. Мир не изменился. Все так, как и должно быть. Все хорошо.

Но холодок под ложечкой не отпускал. Что‑то случилось…

Я притормозил, вытащил Курносого из кармана и бросил на правое сиденье. Чтобы был перед глазами, труженик. Спас меня вчера и еще спасешь, если потребуется.

Я включил магнитолу. Врубился режим случайного выбора, но я сразу отключил его. На флэшке много чего напихано, но сейчас я точно знаю, что мне нужно. Я отщелкал нужный номер альбома. Может быть, не самый лучший их альбом, но… самый бодрый? Не такой совершенный, как поздние, но определенно самый куражный. Море по колено с этой музыкой.

С первыми же аккордами прелюдии мне стало легче. А потом грянул бравурный Mega Therion, и не подпевать стало невозможно. Я прибавил ходу.

Дорога летела под капот, на соседнем сиденье весело подпрыгивал Курносый, и, хоть над головой висело свинцовое небо, я его едва замечал. На душе снова была весенняя капель, светило солнце и пахло тающим снегом, — как в тот день, когда я впервые услышал Theli. Словно окрыленный, я тогда мчался по улицам, забыв обо всем, прыгал через первые лужи, ослепленный солнцем и музыкой, и казалось, что все в жизни отныне будет вот так — ярко и радостно. Так же прекрасно, как этот миг и эта музыка. Так, как должно быть!

* * *

Стемнело, когда я еще подъезжал к Смоленску. Зажглись оранжевые фонари, а город встретил меня морем огней и суетой машин.

Побежали привычные места. Я глядел на панельные дома, на их окна, приветливо сияющие огнями, и на душе становилось теплее… А у дома Гоша будет совсем хорошо. На той детской площадке сейчас самый час пик. Вечернее столпотворение. Бабушки с внучками, мамки с грудничками на руках и в колясках, скрип старых качелей и гомон пузатой мелочи… Жизнь.

Так захотелось это все услышать, что я выключил музыку и опустил стекло. Вот и их поворот. Объехать скверик, отделяющий их от дороги…

Шум машин позади стихал, а я ждал последнего изгиба дороги. После него гомон налетит радостной волной. Губы сами собой расползлись в улыбку, радостную до глупости, но я ничего не мог с собой поделать. Да и не хотел. Пусть. Иногда можно.

А потом я повернул, и деревья перестали загораживать дом и площадку.

Рефлекторно я вцепился в руль и сбросил скорость еще прежде, чем понял, что вижу. В первый миг мне показалось, что я лечу на глухую стену.

Я так привык видеть, как из‑за темных ветвей выползает длинная пятиэтажка, полная ярких окон… Но сейчас не горело ни одного окна. Дом — черная стена на фоне темного неба.

Электричество отключили? Но два фонаря вдоль дома горели, освещая дорогу. Хотя подключены наверняка к той же подстанции, что и дом…

«Козленок» катился по инерции вперед, уже не быстрее пешехода. Я искал глазами красноватые отсветы свечей в окнах. Так всегда бывает, когда отключают свет.

Но их не было. Ни в одном окне.

И детская площадка…

Ближний фонарь хорошо освещал ее. Двойные качели, похожие на скелет повешенной кареты. Песочница, на синем бортике которой выстроились руины песочных куличиков. Горка с потертым днищем. Дорожка для лазанья на руках. Скамейки по кругу площадки.

Все на месте, но все какое‑то не такое. Качели не скрипели, по бортику песочницы не стучали лопатками и на скамейках не судачили мамушки‑бабушки. Никого. Совершенно. И ни зву…

Кусты между дорогой и домом вдруг качнулись и двинулись на дорогу. Прямо передо мной!

Я врезал по тормозам, совсем останавливаясь. И лишь через ужасно долгую секунду понял, что это не куст двинулся мне наперерез. Вспомнил. Как раз здесь, перед краем дома, в кустах есть тропинка. Но еще никогда с нее не бросались мне под колеса!

Женщина, тащившая за собой двух детей, шагнула с тротуара прямо под машину. Будто целилась.

«Козленок» скрипнул колодками и встал намертво. В каком‑то метре перед ними.

Они не спеша, как ни в чем не бывало, переходили дорогу. Мальчик был ближе ко мне, он прошел мимо машины, едва не коснувшись бампера рукой, но даже не повернул головы. Глаза не скосил!

И его мамаша… И сестренка, совсем маленькая… Они шли через дорогу, будто вокруг ничего не было, будто они одни в целом мире.

Я сжал ручку, но так и не открыл дверцу. Злость и желание вылезти и рассказать этой мамаше, какая она на всю голову дура, пропало, как не было.

Они шли ужасно медленно. Все их движения были ленивые и заторможенные, словно они шли сквозь воду. И глаза как у рыб. Три сомнамбулы. С открытыми глазами, ничего не замечая…

Шоссе с летящими машинами осталось далеко за сквером, здесь было тихо‑тихо, только едва слышно урчал мотор «козленка» на холостом ходу. В этой тишине я слышал, как они шаркают.

Женщина шла в домашнем халате. Пояс почти развязался, и из‑под зеленого халата выглядывала бежевая комбинация, белели груди. На мальчишке были легкие шорты и рубашка, на девочке простенькое старое платьице — только для дома, донашивать. И все трое были в тапочках.

Я снова взялся за ручку и снова не открыл ее. Не решился.

Сердце гулко ухнуло и куда‑то провалилось. Я узнал их.

Узнал, хотя это было и непросто. Ведь это лицо манекена — я всегда видел его живым. Оно было совсем другим! Темные, как маслины, восточные глаза всегда искрились, а в уголках смешливых губ пряталась улыбка. Тетя Вера…

Они прошли через дорогу перед машиной, так и не заметив ни меня, ни машины, едва не сбившей их. Тетя Вера вздернула руку, помогая Соньке подняться на бордюр, и они пошли по детской площадке. Шли прямо на песочницу, но едва ли видели ее. А если и видели, то не понимали, что это такое.

Когда бортик оказался прямо перед ними, тетя Вера перешагнула его, снова задрала руку, помогая Соньке преодолеть высоту, а потом они пошли прямо по песку, увязая, но едва ли замечая, что идти стало труднее.

Я наконец‑то заставил себя нажать на ручку, приоткрыл дверцу.

Медленно, осторожно. Давя на дверцу вверх, чтобы не скрипнула металлом о порожек. Словно я был тут вором. Я боялся даже кашлянуть.

Я бы выключил мотор, если бы думал, что это сделает меня незаметнее, но почему‑то мне казалось, что привлеку внимание, как раз если выключу. Это так заметно, когда какой‑то звук, к которому успел привыкнуть, вдруг пропадает….

Тетя Вера перетащила Соньку через бортик песочницы, сбив два песочных куличика, и, все так же держа за руки, тащила детей дальше, к горке. У Сашки слетел один тапок, но тетя Вера этого не замечала. Сашка, кажется, тоже.

Очень медленно я вылез и выпрямился.

Тишина давила. Едва слышное урчание машины тонуло в этой тишине, как свет фонарика в дождливой ночи.

Пустая детская площадка, черный дом… Накатило необоримое ощущение, что все вокруг — и пустая детская площадка, и темный дом — это всего лишь странная декорация. Здесь никто не живет.

Ни одной живой души… А тетя Вера?

Я оглянулся на них, с ужасом понимая, что они кажутся мне механическими куклами, но никак не живыми людьми.

— Тетя Вера… — Я не узнал собственного голоса. Горло сжало. — Тетя Вера!

Не обращая внимания, они шли дальше. Медленно, но упрямо. Заводные игрушки, у которых вот‑вот кончится завод, но еще не кончился, и они ползут последние метры, все медленнее и медленнее…

Я пошел следом, чувствуя, как ноги деревенеют. Споткнулся о бордюр, забыв о нем, чуть не упал.

Шум с дороги из‑за сквера доносился сюда глухо, как сквозь вату. Пятиэтажка застыла справа безжизненной коробкой. Фонари отражались в темных окнах, я видел, что некоторые форточки открыты, но изнутри не раздавалось ни единого звука. Ни звяканья ножей и тарелок, так привычных в это время после возвращения с работы. Ни голосов, ни вечного бубнения телевизоров. Ничего.

Шагая и сам, как марионетка, у которой обрезали половину ниточек, на негнущихся ногах я догнал их. Поднял руку, чтобы взять тетю Веру за плечо… но не решился. Просто обогнал и зашел вперед.

Она смотрела в мою сторону, но сквозь меня. Кажется, она вообще не видела ничего вокруг. У Соньки и Сашки были такие же совершенно пустые глаза… Как лунатики. Не глядя по сторонам, ничего не видя перед собой. Ориентируясь лишь по тому, как двор остался в их памяти.

Не замедляя шагов, они двигались на меня. Меня для них просто не было…

Я шагнул в сторону, взял тетю Веру за плечо, но она прошла дальше, выскользнув из моих пальцев. Халат и бретелька комбинации соскользнули с ее плеча, обнажив левую грудь, а она шла дальше, не замечая ни меня, ни холодного воздуха, ничего.

И кажется, я знаю, почему…

Очень медленно я повернулся к дому, заставляя себя забыть обо всем, что сейчас не имело значения.

В любой момент мог налететь холодный ветерок, способный мгновенно превратиться в цепкий, кромсающий на куски шторм.

Дальний конец, два окна на третьем этаже… Отсюда фонарь не светил мне в лицо, лампа спряталась под колпаком, и я видел чуть больше. Во всем доме окна черны, лишь оранжевые отражения фонарей. Но в тех двух, в конце дома — Гошева квартира — что‑то светится и внутри. Свет горел не в самих комнатах, а в глубине. В третьей комнате или на кухне, выходящих окнами на ту сторону, и через коридор отблески падали в комнаты с этой стороны.

Метров восемьдесят до них, если по прямой. Почти безопасная дистанция.

Она может меня почувствовать, а я прекрасно почувствую ее, если она попытается влезть в мою голову. Почувствую, но не более того, если не раскрываться. Почти безопасная дистанция.

Почти.

Если бы все было, как обычно. Но…

Я и раньше видел подчиненных детей, но ни разу не видел, чтобы подчинение было до такой степени. И я ни разу не видел целый квартал, затихший, как сонное царство…

Только опасность была не там. Движение за спиной!

Я обернулся, ныряя рукой в карман — слишком поздно вспомнив, что револьвер остался на правом сиденье. Моя последняя ошибка.

Замер, упав на колено и кусая губы от досады, но…

Человек был, а атаки не было.

Женщина. Наверно, она пряталась за толстым дубом. Теперь вышла. Черный плащ из мягкой кожи, очень длинный, до пят. Ботинки на высокой подошве. Длинное каре до плеч, брови вразлет…

— Не нужно, — сказала она. — Не ходи туда. Поздно.

Она развернулась и шагнула обратно за деревья.

— Стой. Стой!

Я бросился за ней. Она двигалась быстро, но не бежала. Я нагнал ее. Попытался схватить за плечо, но она мягко шагнула в сторону, будто знала, что я попытаюсь это сделать, и прижалась спиной к дереву. Тень скрыла ее от рыжего света фонарей, лишь два глаза блестели из темноты.

В голове путалось, мысли рвали друг друга. Что здесь случилось? Это все сделала… одна или нет? Сколько их? Как давно они здесь? Что в квартире Гоша… и что с ним самим сейчас? Видела Гоша эта чернобровая?

Она в упор глядела на меня, а я никак не мог выбрать, что же важнее всего.

— Ты… Кто ты?

В ее лице что‑то изменилось, но света было слишком мало, чтобы я мог хорошо разглядеть. Я мог лишь гадать, что творится за этими блестящими черными глазами, но так и не понял.

— Твой ангел, — сказала она. — Черный ангел‑хранитель.

А потом — я не заметил, когда началось ее движение, таким мягким и стремительным оно было — вдруг скользнула в сторону, уже развернувшись ко мне спиной. Я дернулся за ней, но, прежде чем сделал шаг, она остановилась, бросила через плечо:

— К себе домой не лезь. И ко всем вашим…

Досадливо дернула плечом и нырнула за ствол, в сплетение теней.

Я бросился за ней, но теперь она бежала. Я продрался через кусты, обогнул старый дуб. Поднырнул под ветку, выбежал на маленькую полянку, но не успел.

Меня обдало ревом мотора и тугой волной воздуха с бензиновым перегаром. Большой мотоцикл — слишком темно, чтобы разглядеть марку — сорвался с места, прокатил, разгоняясь, через полянку, вихрями взметнув опавшие листья. Пронесся между деревьями и вылетел на дорогу позади моего «козленка».

Там она рывком развернулась, не притормаживая. Мотоцикл вздыбило, она сжалась и прильнула к нему, как всадница к спине лошади, берущей барьер. Удержала равновесие. Мотоцикл плюхнулся обратно на асфальт передним колесом и стрелой унесся за сквер, к шоссе.

Несколько секунд — гулких ударов сердца у меня в груди и висках, — и я потерял красную габаритку.

Снова сгустилась неживая тишина этого места.

— Стойте здесь.

Я вздрогнул, развернулся на этот безжизненный голос.

Не сразу понял, что это голос тети Веры, так отличался он от ее обычного голоса. Чувствуя, как ноги вновь деревенеют, я вернулся к детской площадке.

Они остановилась на ее краю, упершись в большой куст. Почему‑то я был уверен, что дети остановились еще раньше, чем она это сказала. Все трое замерли.

Так же, как шли: держась за руки, с безжизненными лицами, с пустыми глазами.

Не потому, что вышли из‑под влияния. Вовсе нет. Всего лишь продолжали выполнять то, что, как они чувствовали, должны делать…

Скоро ли это пройдет?

Не знаю. Я попятился к машине, косясь то на них, то на дом. Господи, что же с Гошем, если та чертова сука способна на такое — и делает это походя, только чтобы расчистить себе пространство, чтобы избавиться от лишнего шума людских мыслей, которые отвлекают ее, как звон мошкары…

И почувствовал, как холодком стянуло виски.

Я зажмурился, выкинул из головы все мысли, все‑все‑все, что могло меня отвлечь. Лишь чувствовать свое тело: напряжение мышц. Лишь чувствовать себя самого — эмоции и желания, и ростки новых мыслей, что способны потянуть за собой в любую сторону…

Обрубить их все. Подавить желания и эмоции. Я — шар, в котором нет ни одной вмятины, ни одного выступа. Таким и должен оставаться.

Маленькая вмятинка: я почувствовал отголосок ее раздражения — ну что тут еще опять? — и я тут же выбросил это из себя, снова стал ровным‑ровным.

Холодный ветерок вдруг стиснул виски тисками, расползся по всей голове. Липкие щупальца сжимались на мне. Тыкались в меня, присасывались пиявками, вонзались глубже, но я успевал их выталкивать, успевал выравнивать свои эмоции и желания.

Изнутри вынырнула мысль: она же так сильна, словно стоит в каких‑то двадцати шагах! Если она так сильна…

Я обрубил предателя прежде, чем он превратился в вырост, за который так легко ухватиться щупальцам и потянуть дальше, разрывая мой контроль.

Я снова собрался и даже открыл глаза. Я контролировал себя, я держал эту атаку. Чертовски сильная атака, но я держу ее!

На миг давление ослабло. В окнах Гоша, едва светящихся изнутри, прошла тень и за стеклом, в свете фонаря, высветилось лицо.

Я различил бледные, до синевы выбритые щеки, тяжелые брови… Мужское лицо. Но эти глаза — и ее глаза тоже.

Чертова сука видит этими глазами, как своими. Для того и послала его к окну. Посмотреть, кто это. И запомнить.

Я попятился назад, к кустам, за деревья.

Ее слуга так и стоял у окна, глядя на меня. Не бросился за мной. Но сколько их с ней?..

Может быть, он так и будет стоять там, чтобы точно видеть, где я и что делаю. Пока другие уже несутся по лестнице. А может быть, ждали внизу в машине, я ведь не знаю, что творится по ту сторону дома… Может быть, там даже не одна машина, а две или три…

Старик был прав. Черт бы побрал мое упрямство, он был тысячу раз прав! Эти силы не надо было будить… Нельзя.

Но если она еще в квартире Гоша, то и Гош еще здесь?.. Еще можно…

Только один я ему сейчас ничем не помогу. Если чем‑то я и могу помочь, так это притащив сюда Старика. Старика, Виктора и Шатуна. Всех наших.

Ледяные тиски сомкнулись с новой силой, но я дал им пройти по поверхности и сбросил их. Развернулся и бросился к машине.

Впрыгнул в кабину и пока одной рукой захлопывал дверцу, другой уже врубал заднюю передачу.

Быстрее, быстрее! Откатиться метров на сорок, чтобы ее щупальца ослабли. Чтобы их можно было не опасаться. Она ведь может дернуть не за эмоцию, а за мышцу. Это не менее опасно, когда делаешь маневр на машине.

Я все еще чувствовал ее холодное дыхание в голове… Ну‑ну, сука. Давай! Отвлекайся на меня, отвлекайся!

Это даже к лучшему… У тебя с собой много людей, и ты распотрошила Гоша. Теперь ты знаешь все, что знал он, — и про всех наших, и про то, как лучше доехать к дому Старика.

Только я буду там раньше.

К Старику, потом к Виктору, за Шатуном… и обратно.

Сюда.

И вот тогда посмотрим, кто из нас сильнее, тварь.

* * *

По шоссе я проехал только до первого поворота, там сразу же ушел в сторону кремля. Маленький крюк, зато свободнее.

Эта тварь не слабее той, что мы валили в доме… а может, и посильнее. Но теперь с нами будет Старик. Только бы успеть к нему раньше, чем нагонят пурпурные.

Гош, Гош… Почему ты не заметил их вовремя? Почему дал себя взять?!

По сторонам полетели древние советские институты, ныне превращенные в склады и сборище мелких фирмочек. Гаражи… Сейчас будет и выезд к пустырю…

Я глянул в зеркало — сзади чисто — и чуть сбросил скорость, чтобы не пропустить съезд с дороги.

Мне надо затащить Старика в машину и еще успеть отзвониться Виктору и Шатуну. Чтобы бросили все и мчались сюда. Даже не к дому Старика, а где‑то здесь, у гаражей… У дома Старика опасно, дорожка по пустырю всего одна — не дай бог запрут. Я‑то на «козленке» могу и напролом, а вот у Виктора под домом наверняка стоит не внедорожник, а городская каталка. Пижон чертов!

Пусть здесь ждут. А я подвезу к ним Старика, и там уж решим, что будем делать — Старик быстро сообразит, что надо делать. Главное собраться. Тогда мы хоть что‑то сможем сделать.

Мы…

Я закусил губу. Вспомнил.

…к себе домой не лезь и ко всем вашим…

Справа вынырнул съезд с дороги, но руки замерли на руле. Я не повернул, лишь притормозил.

Эта девчонка на мотоцикле…

…домой не лезь, и ко всем вашим, поздно…

Память словно вычеркнула ее слова. Отторгала ее саму.

Выкидывала ее прочь, потому что в моей голове не было полочки, куда ее можно положить. Люди делятся на три вида: наша стайка, охотящаяся на сук; суки и их слуги; и все остальные, кто об этом ничего не знает, живет равнодушными овечками, нагуливая жирок… жирок и детей, которые иногда пропадают.

Три вида.

А кто она? Откуда взялась? И откуда, черт бы ее побрал, она знает про суку и про нас?!

Я помню, где видел ее впервые: в кафе, при въезде в тот городок с больницей. Рядом с возней чертовых сук вокруг морга.

Она следила за нами? Но она явно не сучья слуга… У чертовых сук слуги — мужчины… Хотя те две молодые жабы, они же тоже со следами… Может быть, это только у наших, у провинциальных чертовых сук в слугах мужчины, а у тех и женщины‑слуги водятся…

Нет, нет! Если бы она хотела меня убить, она бы меня убила — хлоп в спину, и привет. А если нужен живым, то в ногу. И делай, что хочешь. Нет, она приехала не с чертовой сукой. Но тогда…

…не лезь домой и ко всем вашим, поздно…

Да откуда ей знать, что ко всем нашим — поздно?!

Но она следила за нами у морга, и даже Гош не заметил ее… И теперь она была у Гоша раньше меня…

Но оставить Старика, даже не попытавшись его вытащить?!

А если они уже там?..

У морга были сразу три жабы. Может быть, и паучиха теперь не одна?..

Если они тут, они уже знают, что дорога к дому через пустырь единственная. И они готовы встретить и спеленать любого, кто сунется к дому.

…поздно…

К черту эту гребануго Кассандру!

Я тронул машину вперед, разворачиваться тут надо потихоньку, съезд не прямой, а делает восьмерку, вписываясь в начинающиеся пригорки…

И тут же заметил машину. Она стояла с выключенными фарами, без габариток, без всего — темная машина. Но отблески моих фар высветили обводы черного «мерина» и два молочных пятна за лобовым стеклом.

Я дернул руль и вжал газ, выбираясь обратно на дорогу.

Сердце билось у самого горла. Поверят они, что я и не собирался съезжать, а притормозил лишь для того, чтобы проверить, не вылетит ли какой‑нибудь придурок мне в лоб?..

…поздно…

Господи… Неужели…

…ни к кому из ваших…

Господи…

Мне показалось, что позади стало светлее — зажглись фары «мерина»? Выбираются на дорогу вслед за мной?

…поздно…

Я стиснул зубы и вжал педаль газа, разгоняясь.

* * *

Фары пришлось выключить, и мне казалось, что вокруг не земля, а море.

Черные волны, едва заметные на фоне такого же темного неба. «Козленка» швыряло вверх‑вниз, по бокам скребли кусты, по днищу стучала земля и царапали камни, и все‑таки я двигался вперед.

Крупные пригорки объезжал, как и особенно густые заросли кустов. Дороги не было, я вполз на пустырь с противоположной стороны, без всякой дороги. Но «козленок» должен здесь проползти.

Только бы с ними не было второй суки!

Но если там нет второй суки — сколько же та одна должна держать слуг?.. Ими же всеми надо управлять, регулярно копаться в их головах… Если она одна может держать столько человек — какой же силы она должна быть, когда не в восьмидесяти шагах, а стоит рядом и сосредоточивается только на тебе одном…

Я тряхнул головой, выгоняя предательскую мыслишку. Вперед. Вперед!

Я боролся с рулем, его вырывало из рук. Качало, сиденье то и дело подкидывало меня вверх, и крыша кузова норовила врезать по макушке. А я пытался уловить, нет ли холодного касания в висках.

Только бы здесь не было еще одной твари…

Я выеду к дому сбоку, с противоположной от дороги стороны. Они не ждут. Если суки нет, то меня не заметят. Если Старик еще там, я вытащу его.

Вытащу…

Я ударил по тормозам. «Козленок», вползший было на очередной пригорок, скатился назад и замер в ложбинке.

Дом еще далеко впереди, но…

Сглотнув, я открыл дверцу и вылез из машины. Холодный ветер обдал меня, рванул плащ. Я сунул руку в карман, вцепился в рукоять револьвера и, пригнувшись, залез на пригорок.

Дом Старика, в котором всегда горел свет только на первом этаже, — да и то почти скрытый холмиками и кустами, — сейчас светился, как новогодняя елка.

Сначала мне показалось, что его со всех сторон подсветили белыми прожекторами. Потом я понял, что это фары. Много галогенных фар.

Прищурившись, я глядел на дом, пока в отраженном от него свете не различил и машины. Две, три… еще одна за домом, ее саму не видно, только пятно света от фар на стене дома. Четыре. И еще одна — как минимум одна! — у съезда на пустырь.

Обложили, сволочи. Обложили…

Ярость обожгла меня, челюсти стиснулись так, что зубам стало больно. Но это ничего. Уж лучше ярость, чем страх. Жаль только, что у меня сейчас только Курносый — оружие последнего шанса. Незаметный и легкий, но всего пять патронов и ствол короткий до ужаса. Чтобы попасть наверняка, надо стрелять почти в упор.

И даже запасных обойм нет…

Нет, есть одна в кармане. Только слишком легкая. И пальцы говорили, что из пяти гильз всего над одной есть свинцовый горбик пули. В револьвере патроны с обычными пулями, а эта даже подпиленная. Но всего одна…

Я вытащил ее из кармана. Револьвер в правую руку, обойму в левую. Пусть будет сразу в пальцах, когда потребуется перезарядить. Пяти патронов явно не хватит, даже если я буду точен…

А шести хватит?

К черту! Если повезет, доберусь до оружия одного из них.

А если не повезет?..

К черту!!!

Оскалившись, сквозь зубы глотая холодный воздух, я сбежал с пригорка, обошел следующий сбоку, осторожно высунулся под веткой куста, понять, куда лучше дальше…

И выпрямился, забыв про маскировку.

Да она уже и не нужна, эта маскировка, будь оно все проклято…

Фары меня обманули. Дом освещен со всех сторон, вот я и решил, что все еще только начинается. Что в дом им сразу войти не удалось, атака превратилась в осаду, и поэтому машины со всех сторон — освещать, чтобы никто не ускользнул в темноте.

Но теперь я видел то, что раньше скрывал куст: перед крыльцом дома стояли двое в пурпурных плащах. Руки в карманах, сами полубоком к дому, даже не глядя туда…

Открылась дверь, и вышли еще двое. Издали они все казались близнецами: в одинаковых плащах, черные пиджаки, белые воротнички, пурпурные галстуки с золотыми заколками, одинаковые короткие прически.

Сбились в кучку, о чем‑то заговорили, а на втором этаже начали вспыхивать окна. Одно за другим. Кто‑то шел по комнатам, осматривая дом.

Я смотрел, как верхний этаж дома наполняется светом, и от отчаяния мне хотелось орать.

Старик ни за что бы им не сдался. Ни за что не дался бы им живым…

Я кусал губы, чтобы не завыть. Глаза защипало, мир подернулся искажающей вуалью, фары машин расплылись многоногими лучиками‑пауками. Я сморгнул слезы.

Старик… Когда они окружили дом, он должен был позвонить Виктору, Гошу… Мне.

Я здесь, Гош уже не приедет. А Виктор с Шатуном?

…ко всем вашим не лезь, поздно…

Неужели все?..

И Виктор, и Шатун?!

В кулаке заскрипело. Я поднял руку, раскрыл ладонь — что скрипит? — из ладони рассыпались гильзы. Гнутая пластинка обоймы, стальная «снежинка», со звоном распрямилась и спрыгнула с ладони в темноту.

Я посмотрел на дом.

Люди у крыльца смотрели на меня.

На миг застыли, а потом у дома заголосило. Громко и четко, но я не разбирал слов. Я словно отключился. Последняя гильза скатилась с моих пальцев и упала, и где‑то среди них был еще целый патрон, но это не имело никакого значения. Какой от него прок теперь?

Все наши…

Мне стало холодно и пусто. Глаза щипало, и мир опять расплылся. И Гош, и Старик… Никого не осталось. Никогда не будет. Никого. Никогда.

Слезы скатились с глаз, расплывчатые пятна света обрели форму и превратились в огни ламп за окнами, а вот люди у крыльца исчезли.

Что‑то мелькнуло перед фарами ближней машины, и огромные черные тени скользнули по стенам дома, ломаясь на углах. На пригорке, на фоне освещенной стены, возник силуэт человека и тут же нырнул вниз, уходя вниз. Сюда. Ко мне.

Еще один силуэт мелькнул правее…

Здесь я больше ничего не могу сделать. Мне осталось только одно. Эти твари оставили мне только одно!

Бежать.

Эту силу не преодолеть, Старик был прав. Спрятаться и затаиться, а если нашли, то бежать. Забыть обо всем и бежать, поджав хвост, надеясь спасти хотя бы свою жизнь, едва ли на что‑то годную теперь…

Я выстрелил в темноту перед собой. Слезы размывали мир, да и без слез я бы едва ли их увидел. Просто попытался угадать, куда они могли двинуться. Пусть притормозят.

Потом развернулся и побежал.

От страха, спешки и темноты кабина «козленка» казалась чужой. Я стукнулся о дверцу, задел порожек и мешком свалился в кресло. Обо что‑то задевал руками, руль будто кто‑то сдвинул с привычного места…

Разворачиваться не было времени — что такое полсотни метров, пусть и в темноте и по буеракам, для здоровых мужиков? Да и впадина между холмиками слишком мала для этого… На задней передаче я вкатился на холм позади, а потом, насколько мог, выкрутил колеса влево и рванул машину.

Сначала напропалую, по ухабам, через кусты, только успевая переключать передачу и забирая влево, насколько возможно. Быстрее, быстрее! Нет ничего глупее, как получить пулю сейчас — через боковое стекло от нагнавшего машину на своих двоих!

«Козленок» грохнулся бампером обо что‑то в темноте, подскочил и ударился днищем, что‑то металлически хрустнуло и так заскрипело, что меня прошиб холодный пот — неужели сломаюсь и заглохну? Вот здесь, вот сейчас… Но машина с натужным рычанием взбиралась дальше.

Меня угораздило въехать прямо на вершину холмика. Я этого не видел, почувствовал: когда «козленок» радостно рванулся вперед, прыгнув с вершины как с трамплина. В зеркале заднего вида мелькнул дом: окна горели, но стены теперь были освещены всего в одном месте. Зато за домом, где тропинка, сияли фары машин, они спешно выезжали с пустыря на дорогу. И я даже знаю, зачем…

«Козел» бухнулся на землю, тряхнув меня в кресле, как кулек с картошкой, зубы выбили дробь, а машину дернуло в сторону. Я выровнялся и тут же врубил фары — на что теперь маскировка? А еще один такой холм и прыжок могут стать для «козленка» последними. И для меня тоже.

Я объезжал холмики и забирал влево, влево, влево, пока не выскочил на дорогу с краю пустыря, метрах в ста от того места, где съехал.

Назад по ней ходу не было, у фонаря меня встретят те ребята. А то и раньше, если решили не блокировать выезды, а сразу загнать.

Дальше по этой старой дороге. С другого края были гаражи, заборы, брошенная стройка, дорожка ужасно петляла. Я едва полз.

Те ребята свое дело знают. А значит, за мной по этой дороге пошла одна, максимум две машины. Остальные в это время помчались по нормальной дороге вокруг пустыря, перекрыть все выезды из этого района.

А может быть, и всего города… Сколько их было? И там, у Гоша… А если они и у Виктора дома, и у Шатуна, и у меня… Сколько же их тут?!

Чертова дорога петляла, фары то и дело вырывали из темноты новые препятствия. До нормальной дороги я добрался минут через пять.

Я крался по подворотням, и сердце падало в живот от каждой вишневой «девятки», — лишь секундой позже я понимал, что это вовсе не затаившийся в засаде черный «мерин» со странным пурпурным отливом.

К шоссе я выбрался минут через десять.

Цепь фонарей манила на запад — прочь из города! Теперь это не дом, родной и надежный… Прочь!

И подальше от Москвы, где эти чертовы суки так сильны…

Но именно этого я и не должен делать.

Слишком долго я добирался до шоссе. Те ребята, по нормальной дороге да за пятнадцать минут… Они знают, чего я боюсь. И они уже перекрыли западный выезд. И южный. Северный, скорее всего, тоже.

Если еще где‑то и можно выскочить из города, не встретившись с подстерегающим «мерином»…

Я повернул на восток, к Москве.

* * *

Я гнал машину два часа, сделав остановку, только чтобы заправиться, и гнал дальше.

Миновал границу области.

Миновал поворот, ведущий к тому проклятому городку — с больницей и моргом, — и мчался дальше, дальше к Москве…

Лишь когда до Москвы осталось семьдесят верст, я повернул на север. И снова гнал «козленка», огибая столицу с северо‑запада, пока не выбрался на северную трассу.

Уже под утро. Только здесь я наконец‑то смог сделать то, что так хотел — развернуться и двинуться прочь от Москвы.

Я устал, глаза слипались, голова клонилась на руль. Скоро усталость стала сильнее отчаяния, сильнее страха. Сильнее воли. Не давало заснуть мне только то, что дорога ныряла с холма на холм, хоть в этом мне повезло…

Когда начало светать, а до Москвы было двести верст, я чуть не вылетел с моста через речку. Мне казалось, я просто моргнул, когда въезжал на мост, просто моргнул. А открыл глаза от железного скрипа, когда «козленок» чиркнул по ограждению на середине моста.

Нет ничего забавнее, чем рухнуть с моста, сбегая от смерти…

Из последних сил, кусая губы и хлеща себя по щекам, я проехал до первого поворота, отъехал от шоссе на пару верст, съехал в лесок и просто уткнулся в руль.

Все.

Не знаю, на что они способны. Достаточно ли я запутал следы и отъехал? Не знаю. Но если они меня и найдут, значит, такая судьба… Сон сомкнулся надо мной, как черная вода.

Молот ведьм — 2