…Я иногда спрашиваю себя, почему театр не только приковал мое внимание, но заполнил целиком все мое существование, все мое существо? Объяснение этому простое. Действительность, меня окружавшая, заключала в себе очень мало положительного. В реальности моей жизни я видел грубые поступки, слишком грубые слова. Все это натурально смешано с жизнью всякого человека, но среда казанской Суконной слободы, в которой судьбе было угодно поместить меня, была особенно грубой… Глубоко в моей душе что-то необъяснимое говорило мне, что та жизнь, которую я вижу кругом, чего-то лишена. Мое первое посещение театра ударило по всему моему существу именно потому, что очевидным образом подтвердило мое смутное предчувствие, что жизнь может быть иною, более прекрасной, более благородной.
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ
12 апреля 1938 года Федор Иванович Шаляпин умер. Но с его кончиной мифотворчество не только не завершилось, оно обрело новые масштабы и направленность. В некрологе, опубликованном «Известиями» 14 апреля, солист Большого театра, народный артист СССР М. О. Рейзен писал: «В расцвете сил и таланта Шаляпин изменил своему народу, променял Родину на длинный рубль. Все его выступления носили случайный характер. Громадный талант иссяк уже давно».
Однако через неделю, 22 апреля, «Известия» вдруг публично извинились «за выражения о творчестве Шаляпина, недопустимые в советской печати». Задумаемся: кто мог в те суровые годы «строго поправить» официальную газету, «орган Советов депутатов трудящихся»? Не иначе как самое высокое в стране лицо.
Так кем же предлагалось считать Артиста?
В одном из кадров фильма «Яков Свердлов», вышедшем на экраны в 1940 году (сценарий Б. Левина, П. Павленко, режиссер С. Юткевич), в кресле развалился «известный певец» — так поименован персонаж в гриме и оперном костюме Мефистофеля (Н. Охлопков), он хмур, раздражен, груб и пьян. Позади, опершись на спинку кресла, стоит молодой цветущий Горький (П. Кадочников) и произносит вдохновенный монолог. Идейное и нравственное противопоставление акцентировано с предельной наглядностью…
1945 год… Проходит пять тяжелых лет кровопролитной битвы с гитлеровской Германией. Рабоче-крестьянская Красная армия, переименованная к концу войны в Советскую и обмундированная в офицерские и солдатские шинели с соответствующими нашивками и погонами, героически освобождает Европу от фашизма, утверждая в мировом сознании державное величие Страны Советов. В этом новом политико-идеологическом контексте в общественном сознании меняется отношение и к «заблудшим россиянам». Журнал «Новый мир» в феврале — марте 1945 года публикует вполне доброжелательные воспоминания о Шаляпине маститого писателя Льва Никулина.
В послевоенные годы власть декларирует открытость и всепрощение: из Европы на свой страх и риск потянулись эмигранты «первой волны». Литературных функционеров высшего ранга засылают даже к Ивану Алексеевичу Бунину — эту миссию возложили на поэта и драматурга лауреата сталинских премий К. М. Симонова, но проницательного автора «Окаянных дней» и «Темных аллей» трудно провести на пропагандистской мякине; он остается во Франции.
С Шаляпиным стало много проще — теперь согласия на любые манипуляции с его именем не требуется. Наступает фаза нового «пересмотра» непростой судьбы Артиста.
…24 февраля 1947 года И. В. Сталин беседовал с кинорежиссером С. М. Эйзенштейном и артистом Н. К. Черкасовым о второй серии фильма «Иван Грозный». В книге «Записки советского актера» Черкасов воссоздает умилительную атмосферу редкостного взаимопонимания художников с вождями.
«Как и всегда, товарищ И. В. Сталин, товарищи В. М. Молотов и А. А. Жданов создали обстановку необычайной простоты, которая позволила нам не только слушать, но и активно включаться в разговор… Иосиф Виссарионович подробно помнил не только наши фильмы, но и большинство актеров-исполнителей и изумительно точно определял возможности каждого из нас, — пишет он. — Говоря о задачах актера, Иосиф Виссарионович сказал, что самое главное достоинство актера — уменье перевоплощаться. Когда я заметил, что в юношеские годы мне удалось часто наблюдать такого мастера искусства сценического перевоплощения, как Федор Иванович Шаляпин, Иосиф Виссарионович сказал, что это великий актер».
Что означала эта фраза генералиссимуса? Высочайшее прошение?
Во всяком случае, уже в 1948 году в ленинградских и московских домах творческой интеллигенции решаются скромно отметить 75-летие со дня рождения Шаляпина. Оставшиеся в живых современники, друзья, знакомые, партнеры по сцене, просто зрители и поклонники выступают с воспоминаниями, музыковеды читают доклады о жизни и творчестве певца, приглашают публично слушать граммофонные записи. А 15 февраля 1953 года с неожиданной помпезностью отмечается восьмидесятилетие артиста в Большом театре Союза ССР: с высокой трибуны Федор Иванович Шаляпин официально провозглашается великим национальным достоянием.
Могло ли такое важное культурное мероприятие состояться без санкции Сталина? Разумеется, нет. Чем объяснить кардинальное изменение в отношении к певцу, еще недавно считавшемуся «невозвращенцем», «врагом» отечества и народа?
Вспомним, какова была политическая обстановка в стране.
В октябре 1952 года состоялся XIX съезд. Он переименовал Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков) в Коммунистическую партию Советского Союза и наметил политическую, экономическую и культурную линию развития страны. Последнему съезду с участием Сталина предшествовали погромные постановления ЦК партии 1946–1948 годов по идеологическим вопросам: о неудовлетворительном состоянии литературы, журналистики, кинематографа, театра, музыки, концертного дела; в печати развернулись дискуссии, разоблачающие враждебную деятельность «антипартийных групп» в художественной критике, ширилась борьба с космополитизмом в области искусства и науки. Наконец, объявлено о раскрытии преступной группы кремлевских врачей-убийц и подрывной деятельности международных сионистских организаций, запущен слух о грядущей депортации еврейского населения в отдаленные регионы страны…
…А на торжественном собрании общественности в феврале 1953 года в Большом зале Московской консерватории любимый певец вождя бас Максим Дормидонтович Михайлов, народный артист СССР, бывший церковный певчий, рассказывает «об огромной силе таланта Шаляпина, поднявшего отечественную вокальную культуру на недосягаемую высоту», хвалит репертуар Шаляпина, в котором особое место занимала народная песня, говорит об исключительной ценности художественного наследия Ф. И. Шаляпина, бережно воспринятого деятелями советского искусства… И — ни слова об эмиграции, о лишении певца звания народного артиста. В концерте участвуют лучшие силы Большого театра, в том числе и «продолжатель шаляпинских традиций», автор скандального некролога в «Известиях» — народный артист Советского Союза М. О. Рейзен.
Совершенно очевидно: в послевоенной идеологии готовится масштабное внедрение в общественное сознание новой, сплачивающей народные массы национальной идеи, и Шаляпин — одно из ее знамен.
Спустя три недели после знаменательного концерта умер Сталин, а следом — реабилитированы «злодеи-врачи», расстрелян «враг народа» Берия, осужден «культ личности». Начинается хрущевская «оттепель». И опять к «шаляпинской теме» энергично обращаются видные искусствоведы и литераторы, в 1957 году выходит объемный двухтомник «Федор Иванович Шаляпин. Литературное наследство», в нем впервые представлены фрагменты «Маски и души». Однако полный текст крамольной книги остается запрещенным вплоть до следующей исторической «перестройки» — до 1989 года.
Дочь певца Ирина Федоровна Шаляпина-Бакшеева, проживающая в Москве, начинает хлопотать о поездке в Париж. Этот, казалось бы, сугубо частный вопрос решается на высшем партийно-государственном уровне. Получив отказ от всех нижестоящих административных инстанций, И. Ф. Шаляпина доходит до самых верхов — пишет секретарю ЦК КПСС Д. Т. Шелепину:
«Обращаюсь к Вам с просьбой рассмотреть вопрос о предоставлении мне возможности выехать на один месяц во Францию. Цель поездки — посещение могилы моего отца артиста Ф. И. Шаляпина, похороненного в Париже в 1938 году на кладбище Батиньоль.
Данную поездку я предполагала бы осуществить на личные средства, выражающиеся во французской валюте, переданной на мое имя в парижский банк, и являющиеся частью завещанного семье наследства Ф. И. Шаляпина.
По справке Инюрколлегии в Москве сумма эта в переводе на советские деньги выражается примерно в 8000 рублей (восемь тысяч рублей).
Моя мать И. И. Шаляпина также просит Вас разрешить мне эту поездку.
Одновременно с этим в случае положительного решения, прошу Вас разрешить моему ближайшему другу — писательнице Кончаловской Н. П., сопровождать меня в этой поездке за мой счет, поскольку по состоянию моего здоровья мне будет трудно одной.
Это письмо подкреплено ходатайством Министерства культуры заместителю заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. С. Рюрикову:
«Министерство культуры СССР не имеет возражений против временной поездки И. Ф. Шаляпиной-Бакшеевой в Париж. Как известно, И. Ф. Шаляпина-Бакшеева нигде не работает, она является персональным пенсионером и намерена осуществить поездку по своим личным мотивам. В таких случаях оформление своей поездки она должна произвести на общих основаниях, т. е. через ОВИР Главного Управления милиции.
Параллельно в ЦК КПСС поступило письмо заместителя заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. Рюрикова и завсектором отдела (по совместительству известного музыковеда) Б. Ярустовского. В этом письме высокопоставленные партийные чиновники, по сути дела, категорически отмежевываются от И. Ф. Шаляпиной и ее просьб:
«Персональная пенсионерка И. Ф. Шаляпина-Бакшеева — дочь известного русского певца И. Ф. Шаляпина, просит предоставить ей возможность выехать на один месяц во Францию для посещения могилы своего отца, похороненного в Париже.
И. Ф. Шаляпиной рекомендовано осуществить данную поездку в порядке туризма с одной из экскурсионных групп, выезжающих во Францию.
3 мая 1956 г.».
Вопрос снят. На документе приписка: «В архив. 4. V. 1956 г.».
Поездка не состоялась.
Тем не менее «шаляпинский сюжет», видимо, остается в круге забот высокого начальства. Потому что уже в октябре того же 1956 года министр культуры СССР Н. А. Михайлов обращается за руководящими указаниями в ЦК КПСС:
«24 августа 1927 года на заседании Совета народных комиссаров РСФСР было принято Постановление о лишении Ф. И. Шаляпина звания народного артиста республики.
Это постановление в свое время было правильным и отражало мнение советской общественности, осудившей нелояльные поступки Ф. Шаляпина во время его гастролей в буржуазных странах.
Рост и укрепление Советского государства в годы социалистического строительства определили в дальнейшем изменения поведения отдельных русских писателей и музыкантов, в разное время и по разным обстоятельствам оставивших свою Родину. Это нашло некоторое отражение в их последующем творчестве и деятельности за рубежом, что позволило издать произведения И. Бунина, А. Куприна, композитора С. Рахманинова и других. Благодаря этому творчество выдающихся писателей и музыкантов, оказавшихся в эмиграции, вновь стало достоянием советского народа.
Ф. И. Шаляпин является неповторимым явлением в истории русского и мирового оперного театра, которым наш народ гордится по праву.
Министерство культуры СССР считает, что в настоящее время следует принять необходимые меры, для того, чтобы не только имя, но и все наследие Ф. И. Шаляпина вернуть нашей стране.
Прошу Ваших указаний.
Указания из ЦК КПСС последовали незамедлительно, на следующий день:
«Отдел культуры полагает, что дата шестидесятилетия первого выступления артиста в московских театрах не является юбилейной и заслуживающей всесоюзного празднования. Что касается восстановления посмертно звания Ф. Шаляпину, то было бы правильным рассмотреть этот вопрос, не связывая его решение с шестидесятилетием первого выступления Ф. Шаляпина в московских театрах.
Знакомство с документом подтвердили своими подписями члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС М. Суслов, А. Аристов, Е. Фурцева. Спустя два дня с документом ознакомился секретарь ЦК П. Н. Поспелов: «Полагаю, что нет оснований восстанавливать Ф. И. Шаляпину звание Народного артиста Республики. П. Поспелов. 5.Х.56 г.». Через четыре дня другой высокий чиновник ЦК Б. Рюриков начертал: «Тов. Михайлову Н. А. Сообщено 9.Х.56».
Бюрократический круг замкнулся. Но случилось нечто загадочное: несмотря на отрицательное отношение к празднованию шаляпинского юбилея, высказанное в документе от 3 октября, на следующий день, 4 октября, юбилейный спектакль в Большом театре все-таки состоялся. Видимо, сыграла свою роль какая-то чиновничья рассогласованность, столь характерная для отечественной бюрократии. Перед представлением «Ивана Сусанина» выступил генеральный секретарь Союза композиторов СССР Т. Н. Хренников и прозвучала «Дубинушка».
А меньше чем через год, 9 августа 1957-го, в нише плотно заселенного жильцами дома Шаляпина на Новинском бульваре установили мраморный бюст певца работы скульптора А. Елецкого и открыли мемориальную доску. Выступали живые свидетели триумфов артиста: театровед П. Марков, певец И. Козловский, режиссер Р. Симонов, итальянский гость — партнер Шаляпина Тито Скипа.
Когда-то Шаляпин писал: «Каждый раз, когда в Лондоне я с благоговением снимаю шляпу перед памятником Ирвингу, мне кажется, что в лице этого актера я кладу поклон всем актерам мира. Памятник актеру на площади! Это ведь такая редкость!»
В конце 1960-х годов возникло намерение создать двухсерийный фильм о Шаляпине. Идея родилась у Марка Донского, народного артиста СССР, признанного кинематографического мэтра. Когда-то начав свою служебную карьеру в следственных органах ЧК Украины, Донской вскоре переквалифицировался в кинорежиссера, его фильмы о Ленине, экранизация горьковской трилогии и повестей «Мать», «Фома Гордеев» имели зрительский успех. Сценарий о Шаляпине создавался совместно с драматургом и бардом Александром Галичем, первая часть дилогии называлась «Слава и жизнь», вторая — «Последнее целование». Интервью М. Донского в журнале «Советский экран» в начале 1968 года называлось «Шаляпин без легенд». Однако прохождение сценария через цензурное ведомство шло медленно и трудно: только 21 марта 1971 года газета «Советская культура» сообщила о предстоящем начале съемок. К тому времени сценарий уже вырос до масштабов трилогии и обрел новые названия: «Душа без маски», «Слава», «Маска и душа». Но тут возникли уже непреодолимые обстоятельства: «вызывающее поведение» поэта и барда А. Галича и последующая его вынужденная эмиграция поставили на фильме о Шаляпине крест. М. Донскому в утешение пожаловали вскоре звание Героя Социалистического Труда.
Миф неблагодарного «блудного сына», не успевшего покаяться и вернуться на родину, продолжает циркулировать в массовом сознании.
Федор Иванович, как хорошо известно, сам выбрал место своего упокоения на парижском кладбище Батиньоль. Здесь похоронены многие его друзья: художник Л. Бакст, семья А. Бенуа, композитор С. Ляпунов… Через 26 лет после кончины певца, в 1964 году, согласно совместной воле супругов, там же похоронили и Марию Валентиновну.
Но в 1980-х годах в умах почитателей певца, охваченных патриотической идеей духовного единения, возникла мысль перезахоронить его прах на родине. Перенесение праха с места на место, можно сказать, национальная традиция. Еще отважный европеец-путешественник по России XVIII века маркиз де Кюстин поражался: «В России и мертвые должны повиноваться причудам того, кто царит над живыми».
В 1982 году сын Шаляпина Федор Федорович обращается к советскому журналисту и писателю Юлиану Семенову с просьбой помочь ему вернуть в Россию портрет великого певца работы художника А. Головина, который в свое время был продан на Запад. Во время командировки в княжество Лихтенштейн Юлиан Семенов встретился с русским эмигрантом бароном Эдуардом фон Фальц-Фейном и с Федором Федоровичем. Именно тогда они и поставили перед собой задачу — перенести на родину прах великого артиста.
Одним из участников этого замысла оказался и священнослужитель Борис Григорьевич Старк. В письме автору книги от 17 марта 1987 года — Старк к этому времени переселился из Парижа в Ярославль, где получил церковный приход, — он сообщал:
«…Мне пришлось принять участие в его (Шаляпина. — В. Д.) отпевании и погребении в 1938 году. Потом много лет я был одним из инициаторов переноса праха Ф. И. на русское кладбище Ст. Женевьев де Буа под Парижем, так как его могила на кладбище Батиньоль была запущена. Семья уехала в США… Но его вдова Мария Валентиновна ни за что не захотела этого делать. Позднее, уже вернувшись на Родину, я был одним из инициаторов его переноса в Москву и у меня хранятся письма и Ирины Федоровны, и И. С. Козловского, освещающие все трудности долголетних хлопот, пока все не увенчалось успехом. Слава Богу!»
Но вернемся к реальным исполнителям этого смелого проекта.
Встретившись с Федором Федоровичем Шаляпиным, Юлиан Семенов пламенно воскликнул:
«Шаляпина так ждут в России… Много у нас горестного, ужасного, сплошь и рядом происходит то, что и объяснить-то нельзя, но ведь память по Федору Ивановичу только дома надо хранить, где же еще?! Несчастные — по несчастному гению, лишенному родины…»
Вскоре сын певца обнародовал документ, свидетельствующий о его твердых намерениях:
«Я, Федор Федорович Шаляпин, ставший после кончины моего старшего брата, художника Бориса Федоровича Шаляпина, главой семьи Шаляпиных, даю мое согласие на перевоз гроба с прахом отца из Парижа на Родину.
Моя сестра, Татьяна Федоровна Чернова, урожденная Шаляпина, как мне известно из беседы с нею, также присоединяется к этому согласию.
Документ составлен в Вазуце, столице княжества Лихтенштейн, двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года в резиденции барона Эдуарда фон Фальц-Фейна, моего друга.
Свидетели подписания этого документа, барон Эдуард фон Фальц-Фейн и писатель Юлиан Семенов».
Далее предоставим слово Юлиану Семенову:
«…Вернувшись в Москву, я позвонил из Шереметьева в Министерство культуры.
— Победа! Семья Шаляпиных, отвергавшая ранее идею о перезахоронении Федора Ивановича, дала согласие на перевоз праха!
— А кто, собственно, позволит привозить в страну социализма прах антисоветчика, лишенного нашего гражданства?
— Талант не имеет гражданства, — заметил я, понимая, что говорю не то, и тем более не тому: передо мною вновь была столь знакомая нам из многовековой России ватная стена — куда страшней стены бетонной или железной…
— Странная позиция, — ответил незримый собеседник. — Она лишена самого понимания наших традиций — как вековечных, так и революционных…
Говорил я с человеком такого уровня, который не обойдешь; понял, что надежда осталась лишь на Андропова. Он тогда уже был секретарем ЦК, но городской телефон, который дал мне в шестьдесят седьмом году, только-только переехав на Лубянку (возглавлять Комитет государственной безопасности. — В. Д.), сохранил и на Старой площади».
В итоге последующих приятельских бесед писателя и секретаря ЦК КПСС принципиальное согласие на перенос праха Шаляпина было получено: некий начальственный голос по телефону сообщил Юлиану Семенову: «Юрий Владимирович просил продолжить работу по перезахоронению праха Шаляпина».
Оставались проблемы организационные. О них рассказывает сотрудник Музея музыкальной культуры им. М. И. Глинки Р. В. Саркисян:
«Федор Федорович Шаляпин поручил эксгумацию специальной фирме, которая доставила гроб в специальном вагоне. Самолет должен был взлететь, и тут выяснилось, что вагон невозможно открыть. Пришлось бежать к начальнику станции, который разрешил взломать вагон с тем, чтобы гроб успели погрузить в самолет. Дети от разных жен ехали в разных отсеках. На поле встречать в Шереметьево никто не был допущен. „Детей“ провели в депутатскую комнату. Там они разместились тоже не вместе, а раздельно. Затем все отправились в гостиницу „Метрополь“. На следующий день в Большом театре была устроена панихида без единого слова. В фойе бельэтажа был установлен гроб. Рядом портрет. По обеим сторонам гроба стояли дети. Накануне работникам Министерства культуры строжайше было объявлено хранить в тайне все подробности. В Большом театре присутствовал замминистра культуры А. Иванов. На кладбище его не видели. В Большой театр пускали строго по билетам. На кладбище пускали всех. В Большом театре было все оцеплено молодыми людьми. На кладбище их тоже было много. После похорон Министерство культуры устраивало поминки в „Метрополе“.
На следующий день Федор и Татьяна поехали в Загорск, но к обедне опоздали. Однако панихиду все-таки отслужили. К ним были очень внимательны. И был устроен роскошный обед. Федору, впрочем, стало плохо…
Еще в аэропорту Федор, узнав, что будет в Большом театре, ругательски ругал Большой театр, говорил, что там разучились петь…
Федор и Татьяна посетили Музей Глинки, накануне там были Стелла и Марина. Марина рассказывала о Марии Валентиновне. У нее (Марии Валентиновны. — В. Д.) был очень хороший характер. Всегда умела вовремя смолчать, но умела и настоять на своем, сделать, как она хочет. На авеню Эйло у нее был пятиэтажный дом, который она сдавала (один этаж занимала семья). Марина уверяет, что она с мужем снимала у мамы квартиру. Потом Мария Валентиновна переехала в Италию (продав дом), но жила отдельно от детей».
…Траурный митинг на Новодевичьем кладбище состоялся 29 октября 1984 года. Его открыл первый секретарь правления Союза композиторов СССР Т. Хренников:
«Мы переживаем сейчас исторические минуты… Навсегда завершается путь скитаний, много лет назад выпавший на долю Шаляпина…» Выступавший поставил Шаляпина в один ряд с вернувшимися на родину в 1930-е годы композитором Сергеем Прокофьевым и писателем Александром Куприным. «Чувства сыновьего долга и творческих корней владели в последние годы жизни Рахманиновым и Стравинским, — подчеркнул оратор, — определили их патриотические поступки. Сегодня, после долгих лет разлуки, по доброй воле родных и близких с Отечеством своим соединяется Федор Иванович Шаляпин, соединяется, чтобы никогда больше не расставаться».
В эти же дни в Париже, на улице д’Эйло, состоялась торжественная церемония открытия мемориальной доски. У бывшего шаляпинского дома прошел митинг. Все родственники певца в Москве. Заместитель мэра шестнадцатого округа Парижа Ж. Месман отметил большой вклад Шаляпина в развитие традиционных культурных связей между Францией и Россией. С мемориальной доски спадает покрывало. Надпись гласит: «В этом доме жил и умер русский лирический певец Федор Шаляпин (1873–1938)».
Вскрытую могилу Шаляпина на кладбище Батиньоль привели в изначальный вид, ее, как и прежде, венчает темный мраморный крест. На новой могиле Шаляпина вместо креста — в вальяжной позе сам Шаляпин. Скульптурное изваяние, по замыслу его автора Алексея Елецкого, не предназначалось для надгробия, а оказалось здесь по воле сложившихся обстоятельств. Креста на могиле великого певца советская власть допустить, разумеется, не могла.
Но «процесс восстановления исторической справедливости» в отношении Шаляпина еще далеко не завершен. Из квартир артиста в Москве и Ленинграде выселяются жильцы — теперь в них открываются музеи. Однако что позволено в столицах, еще не принято в провинции. Когда в родной Казани в конце 1980-х годов задумали поставить памятник певцу, старые большевики, ветераны войны и труда дружно сплотились в патриотическом протесте, выступили в местной печати против увековечивания памяти «изменника Родины». Ветеран войны и труда В. К. Лапицкий в республиканской газете «Вечерняя Казань» гневно напоминал: «Советский народ отражал интервенцию, потом защищал страну от фашизма, а Шаляпин в это время (?! — В. Д.) развлекал офицеров-белогвардейцев и гестаповцев. Не должно быть этому прощения!» Ему вторил ветеран войны и труда М. Ш. Шарафутдинов: «Шаляпину не только памятник ставить, о нем и вспоминать не следует!»
Всё же сторонники возведения памятника — авторитетные литераторы, мастера искусств, общественные деятели — победили. Совет министров Татарии распоряжением от 25 февраля 1988 года объявил о начале работ по созданию памятника Ф. И. Шаляпину, и уже через два дня «Вечерняя Казань» поместила оптимистичную заметку «Помнят и любят»: «Сорок рублей собрали на памятник Шаляпину участники вечера, состоявшегося в Доме культуры им. Воровского».
Готовность переписать историю, безответственность и легкость, с которой плюс меняется на минус, а за сотворением кумиров неизбежно следует их низвержение и наоборот, всегда раздражали и угнетали Шаляпина. С горечью писал он о «том странном восторге, с которым русский человек развенчивает своих любимцев. Кажется, что ему доставляет сладострастное наслаждение унизить сегодня того самого человека, которого он только вчера возносил… Точно тяжело русскому человеку без внутренней досады признать заслугу, поклониться таланту… Почему это русская любовь так тиранически нетерпима?».
Понадобилось десятилетие, чтобы сменился государственный строй, ушли старые поколения, «общественное мнение» успокоилось и пришло к «консенсусу». 29 августа 1999 года в Казани у колокольни церкви Богоявления во внутреннем дворе отеля «Шаляпин-палас» открыли памятник Федору Ивановичу Шаляпину. Звучали восторженные речи, выступали вице-премьер российского правительства В. Матвиенко, внучка певца Ирина Борисовна…
В 1967 году фирма «Мелодия» выпустила первую серию пластинок Ф. И. Шаляпина, собрание произведений, напетых в 1901–1936 годах. На восьми пластинках представлен самый разнообразный репертуар певца. Журналист Том Емельянов в 1973 году подготовил цикл радиопередач о Шаляпине, вышло несколько книг о жизни и творчестве певца. В 1988 году журнал «Новый мир» миллионным тиражом в двух номерах публикует «крамольные главы». В 1989 году запрет с «Маски и души» снят — ее выпускают массовым тиражом сразу несколько центральных и периферийных издательств. Наконец, уже в условиях развернувшейся демократической перестройки 10 июня 1991 года Совет министров РСФСР решил: «Отменить Постановление Совнаркома РСФСР от 24 августа 1927 года „О лишении Ф. И. Шаляпина звания Народный артист“ как необоснованное».
Сам факт перезахоронения праха Ф. И. Шаляпина стал рискованным прецедентом. Тут же нашлись патриоты-энтузиасты, ратующие за перенесение останков отечественных деятелей культуры на родину — назывались имена И. А. Бунина, С. В. Рахманинова и многих других… Между тем и к истории с прахом Ф. И. Шаляпина отношение было разное. М. Ростропович опубликовал в Париже статью «Перевоз трупов», в которой резко осудил предпринятый акт как нарушение воли покойного (см.: Понфилли Р. де. Русские во Франции. Париж, 1990. С. 226, 227).
В 1989 году в газетах «Известия» (21 августа) и «Советская культура» (15 июля) обсуждается возможность переноса из США в СССР праха С. В. Рахманинова. Идея долго волновала воображение энтузиастов, пока уже в постсоветскую Россию не приехал внук композитора Александр Рахманинов и не дал газете «Московские новости» (1993. 28 февраля) исчерпывающий ответ.
— Некоторое время назад шла волна перезахоронения великих соотечественников. У вас не было мысли перевезти в Россию прах деда?
— У меня не было. Но меня все время атакуют по этому поводу. Мне звонил даже посол России из Вашингтона… То, что Рахманинов похоронен не в России, по-моему, подчеркивает международный характер этого музыканта. И вообще, когда человек скончался, нужно оставить его в покое.
ДЕТИ
К будущему дочерей и сыновей Шаляпин относился очень серьезно и взволнованно. Конечно, было бы странно, если бы в его семье искусство не стало главным увлечением детей, но вместе с тем Федор Иванович был убежден: художественный талант по наследству не передается и его развитие требует огромного повседневного труда. Дочери Ирине 14 января 1926 года Федор Иванович писал: «Признаться откровенно, я никогда не стоял за то, чтобы вы работали в театре, но мать этого очень хотела и, как ты заметила, весьма протежировала этому. А я был и есть такого мнения: „В Театре может быть (и то?) хорошо тому, кто имеет грандиозный, выходящий вон из рамок талант, — всё же другое обречено на унижения и страдания“ (курсив и кавычки Ф. И. Шаляпина. — В. Д.). Особенно, конечно, тяжело в театре женщине».
Лидия Федоровна Шаляпина (1901–1975) семнадцати лет пришла учиться в «шаляпинскую» студию. Решением Вс. Мейерхольда — он в ту пору руководил Театральным отделом Наркомпроса — студию назвали «Театр РСФСР-4». Мейерхольд-администратор решил начать упорядочение театрального дела с присвоения труппам порядковых номеров. Лидия училась актерскому мастерству у известных актеров мхатовской школы Л. М. Леонидова, О. В. Гзовской, А. П. Нелидова и других.
Летом 1918 года семья Шаляпиных жила на даче Н. Д. Телешова в подмосковной Малаховке, там же режиссер И. Н. Перестиани ставил кинофильм «Честное слово», Ирина и Лидия Шаляпины участвовали в съемках.
В 1921 году Лидия Шаляпина вышла замуж за Василия Антика и выехала за границу, в Берлин. Брак оказался непрочным, как считал Горький, из-за навязчивого вмешательства в жизнь молодых со стороны родителей Василия. В письме от 5 мая 1922 года Горький успокаивал Шаляпина: «Вероятно, Антики написали тебе о том, что Лидия ушла от них, и я уверен, что они оболгали ее. Они рассчитывали „сделать лицо“, спекульнув именем Шаляпина, эксплуатируя твою дочь, и Лидия поступила вполне разумно, что не позволила им этого. Трепать имя твое в предприятиях сомнительного характера — дело гадкое. За последнее время отношение молодого Антика к Лидии приняло характер пошлейшего издевательства… Разумеется, ей недешево досталась эта история, но ничего, она душевно здоровый человек. Не беспокойся о ней: в случае нужды какой-либо — она обратится ко мне».
Иосиф Дарский, публикатор книги Лидии Шаляпиной «Глазами дочери» (Нью-Йорк, 1997), приводит в предисловии фрагмент заметки из американского журнала «The Musical Leader» (апрель 1924 года): «Лидия Шаляпина, дочь выдающегося русского баса, выступила на концертной эстраде в Лондоне, и после концертов в Париже и Берлине предстоит ее встреча с отцом в Америке. Он надеется выступить с концертами в нашей стране».
Лидия увлекается концертной и сценической работой, участвует в спектаклях русского театра «Золотой петух», записывает на пластинки популярные песни той поры, выступает на эстрадах Парижа, Берлина, Рима. С помощью друга Ф. И. Шаляпина, известного импресарио Сола Юрока, Лидия Федоровна в 1930-х годах обосновалась в США. Там она открывает вокальную студию, преподает пение в Вестчестерской консерватории, выступает с сольными концертными программами.
В 1975 году Лидия Федоровна Шаляпина умерла. Спустя десять лет после ее кончины родственники обнаружили в архиве ее воспоминания. Сестра Татьяна Федоровна Шаляпина-Чернова передала их Иосифу Дарскому, он и издал в Нью-Йорке книгу Лидии Федоровны «Глазами дочери».
Борис Федорович Шаляпин (1904–1979) в детстве хотел быть певцом, но отец, рано распознав в сыне художественные наклонности, настоял на занятиях изобразительным искусством. С 1919 года Борис учился живописи у В. И. Шухаева в Петрограде, а с 1922-го — в Москве у А. Е. Архипова, Д. Н. Кардовского, в 1923 году поступил на скульптурное отделение Вхутемаса к С. Т. Конёнкову. С 1925 года Борис в Париже, в студии на Монмартре работает под руководством К. А. Коровина и Р. Н. Степанова.
Федор Иванович приобрел для сына студию и помог ему организовать в 1928 году в Театре Королевской оперы и Ковент-Гардене в Лондоне художественные выставки. В фойе театров, в холлах отелей во время гастролей Шаляпина экспонировались картины Бориса Федоровича: Ф. И. Шаляпин в ролях Бориса Годунова, Дон Кихота, Мельника, Галицкого, Дона Базилио.
Отец внимательно следил за профессиональным развитием сына. «Боря едва ли приедет нынче в деревню. Сейчас он поехал к Рахманинову писать его портрет и проживет у него на даче (под Парижем), наверное, с месяц. Потом он получил заказ от Титта Руффо написать его портрет в роли Гамлета и для этого должен будет ехать в Рим», — сообщает Федор Иванович Ирине 11 июля 1929 года. «Боря работает много, но, конечно, мог бы работать больше» — это из письма Ирине 12 июля 1931 года. Через год: «Боря работает весьма успешно». Отец рад: дела у сына пошли в гору. В 1934 году в Париже Б. Ф. Шаляпин награжден золотой медалью «за живопись в стиле ню».
Получив награду и приобретя популярность во Франции, Борис Федорович в 1935 году уезжает в Америку.
В Нью-Йорке в 1940–1941 годах Борис Федорович рисует артистов антрепризы Сола Юрока «Ballet Pusse Monte Carlo» и «Colonel de Basits Ballet Russe» — 40 портретов, в их числе балетные и театральные знаменитости: Джордж Баланчин, Антон Долин, Михаил Фокин, Вацлав Нижинский, Михаил Чехов, музыканты Сергей Рахманинов, Игорь Стравинский, Сергей Кусевицкий, а также американский писатель Теодор Драйзер и другие.
С 1942 по 1970 год Борис Федорович Шаляпин — официальный иллюстратор еженедельного журнала «Time». За 30 лет сотрудничества художник выполнил для популярного массового издания более четырехсот обложек и своей энергичной деятельностью прочно вписался в американскую визуальную культуру. Как правило, в конце недели, обычно в пятницу, Б. Ф. Шаляпин получал заказ на обложку с портретом конкретного лица, ее надлежало оперативно представить в редакцию утром в понедельник. Среди известных персон, воспроизведенных Б. Ф. Шаляпиным в журнале, президент США Джон Кеннеди, его супруга Жаклин Кеннеди (1960), звезды экрана Мэрилин Монро (1956), Марлон Брандо (1952), музыкант Артур Рубинштейн (1966), королева Великобритании Елизавета II, принцесса Маргарет (1949), продюсер Оскар Хаммерштейн (1949), советские политические лидеры Андрей Громыко (1947), Иосиф Сталин (1953), Никита Хрущев (1961).
В апреле 1961 года Б. Ф. Шаляпин срочно воспроизвел с газетного снимка портрет космонавта Юрия Гагарина, и журнал «Time» одним из первых сообщил миру о сенсационном событии.
Не чурался Б. Ф. Шаляпин и сотрудничества с рекламным бизнесом — ему принадлежит множество броских плакатов: фирмы пишущих машинок «Ремингтон», известных банков, торговых домов и пр.
Творческие интересы Бориса Федоровича Шаляпина разнообразны, он создает живописные и скульптурные образы русских типов — купцов, бурлаков, цыган, народных бунтарей Пугачева, Разина, пишет пейзажи России, Франции, Швейцарии, Израиля, просторы американского Запада, оформляет декорации фильма «Дон Кихот» режиссера Г. Пабста, в котором заглавную роль играет Ф. И. Шаляпин.
В 1960 году художник побывал в Москве в порядке культурного обмена творческих делегаций США и СССР. В 1975 году в Доме дружбы с народами зарубежных стран открылась выставка Бориса Федоровича Шаляпина. Экспонировались картины: Рахманинов за роялем, портреты Сергея Прокофьева, Галины Улановой, Анри Труайя, Сергея Конёнкова. В 1977 году Борис Федорович выполнил карандашный рисунок солиста Большого театра И. С. Козловского. Московскому музею Ф. И. Шаляпина Борис Федорович передал сценические костюмы Бориса Годунова, Еремки, Кончака, Ивана Грозного, Олоферна, Демона. Художник предполагал осуществить в Москве еще одну большую выставку своих работ, но не успел: он умер в 1979 году. Спустя 30 лет, в июне 2009 года, Третьяковская галерея провела выставку «Американские художники в Российской империи», на которой были представлены и работы Бориса Федоровича.
…20 сентября 1905 года в Москве Валентин Серов в доме Шаляпиных рисовал портрет Иолы Игнатьевны. За чаем хозяйка пожаловалась, что неважно себя чувствует и должна уйти. Валентин Александрович схватил свой альбом и спешно ретировался, сказав, что до смерти боится подобных происшествий. Оно и случилось на следующее утро: в доме в 3-м Зачатьевском переулке появились на свет близнецы — Татьяна и Федор Шаляпины.
…В 1980–1990-х годах Федор и Татьяна после скитаний по миру обосновались в Риме, иногда бывали в Москве. Федор Федорович приехал по приглашению общества «Родина» в 1986 году, остановился в гостинице «Украина». Беспрестанно звонил телефон. «Одолевают журналисты, киношники, — сетовал Федор Федорович. — Я чувствую себя Хлестаковым. Ведь кто я, в сущности? Только сын знаменитого отца. Чем я могу быть интересен?»
В феврале 1991 года Федор Федорович прибыл в Москву не только в качестве сына Шаляпина, но и как артист: его пригласил на съемки режиссер А. С. Кончаловский, посчитавший, что никто лучше Шаляпина-младшего не сможет сыграть в его картине русского интеллигента 1930-х годов, но замысел не реализовался… За плечами 85-летнего артиста более семидесяти фильмов. Зрители разных поколений видели Ф. Ф. Шаляпина в роли Кашкина в фильме «По ком звонит колокол» (1943) по роману Э. Хемингуэя, в роли Хорхе де Бургаса в картине «Именем Розы» (1986) по роману Умберто Эко, в фильмах «Moonstruck» (1987), «Власть луны» (1987), «Собор» (1989), «Стенаг и Айрис» (1990). Одна из последних его работ — в картине «Ближний круг» (1991) о Советской России времен диктатуры Сталина. Снимался он и у Федерико Феллини в фильме «Рим» (1972). …Артисты разыгрывают сцену убийства Юлия Цезаря. В коротком эпизоде зритель видит усталого разгримировывающегося актера, исполнителя роли Цезаря. Он перекидывает через плечо длинный шарф, медленно закуривает сигарету. Это — Федор Федорович Шаляпин…
Федор Федорович — почетный член российского патриотического движения «Память». Когда его спрашивают о семье, он категорически отмежевывается от сводных братьев и сестер:
«Я буду говорить о законных, потому что у отца были еще три внебрачные дочери. Итак, первая и последняя жена Федора Ивановича, моя мама — итальянская балерина Иола Игнатьевна, которую Сергей Рахманинов называл Елочкой, — родила шестерых. Первый ребенок Игорь, умер в возрасте пяти лет. Потом пошли Ирина, Лидия… В 1904 году, к неописуемому восторгу отца, родился Борис, а на следующий год — я с Таней… Отец выехал в Париж со своим „незаконным“ семейством годом раньше, а потом и я, Борис и Ирина вместе с мамой отправились к нему…»
Киноактером Федор Федорович задумал стать еще в детстве, но освоил профессию далеко не сразу. У Федора Ивановича непоследовательность сына всегда вызывала тревогу. 14 августа он писал Ирине:
«Федьку отправляю учиться в агрикультурную школу. Жаль, мальчишка болтается без дела. Он парнишка хороший, добрый и сердечный, тоже неглупый, но российский мечтатель со многими идеями в голове, но с малой и даже ничтожной энергией насчет работы». Недовольство, раздражение и тревога прослушиваются и в письме Ирине из Нью-Йорка 3 мая 1926 года: «Ты, конечно, знаешь, что Борька в Париже, устроился (так сказать) у себя — нанял мастерскую и работает. Лида где-то в Скандинавии или в Фландрии — не знаю наверное. Танька играет в Риме, а Федька только недели две назад уехал в Лос-Анжелос, в Калифорнию, чтобы попробовать счастья в синема. Но по беспечности своей и по крайнему дурству с неделю назад слетел где-то с лестницы и порвал себе на ноге связки, да еще как — говорят, повредил и кость — вот теперь лежит в гипсе и успокаивает меня письменно, что все, мол, пройдет через три-четыре дня!!! Свинство!!»
Конечно, Федор Иванович жалеет детей и, разумеется, помогает им устроиться в жизни.
«От Федьки получил недавно письмо, — сообщает он Ирине из Австралии 29 августа 1926 года. — Тяжело ему — не может добиться попасть на работу в кинема… Н-да! Это не так легко, как кажется. Ну что ж, подождем, посмотрим. От Бори не имею писем. Он вообще ленивый парень, а уж насчет писем еще ленивее меня. Лида, кажется, в Париже. Тоже из театра ничего не выходит».
В то же время самих детей Шаляпина подчас тяготит зависимость от отцовской популярности и славы, хотя, конечно, она и открывала им многие двери «в мир искусства».
«Недавно получил письмо от Федора из Канады (?), — сообщает Федор Иванович Ирине 27 октября 1927 года и удивленно ставит большой вопросительный знак. — Пишет: „Папа, не беспокойся обо мне. Не сообщаю тебе моего адреса и не сообщу до тех пор, пока не устрою своих всех дел и не встану прочно на ноги“. Ну что ж?»
В Берлине летом 1929 года Федор Иванович встречается с сыном, который пристроился сниматься в малоизвестную кинофирму. «Он странный мечтатель, — размышляет отец, — но очень хороший, порядочный мальчишка. Если буду делать фильм — возьму его работать и посмотрю сам, на что он способен». Так и случилось на съемках «Дон Кихота». «Федька один из директоров фильма, — сообщает Федор Иванович Ирине и тут же огорченно добавляет: — Но… малый не так далек, как надо бы…»
В последующие годы Федор Федорович Шаляпин снимался в США, Германии, Италии, знаменитым, однако, не стал: в основном его занимали в эпизодических и второстепенных ролях.
В 1959 году Федор Федорович приобрел квартиру в Риме.
— Вас не тянет в Россию навсегда? — спрашивает московский журналист.
— Видите ли, с годами чувства притупляются. И для меня сейчас все равно где жить: в Риме, Москве, Нью-Йорке. Ведь я жил всюду, и душа моя стала интернациональной. Мой дом — весь мир.
— Что ж, вольному воля… — растерянно откликается разочарованный интервьюер; видимо, он ждал иного ответа, более «патриотичного»…
Федор Федорович передал много дорогих реликвий шаляпинскому дому в Москве, картины Серова и Коровина. Оружейной палате он завещал кольцо с бриллиантом, подаренное отцу императором Николаем II. Умер Федор Федорович Шаляпин в Риме. Корреспондент «Известий» М. Ильинский сообщал 22 сентября:
«Похоронили его скромно и тихо 21 сентября 1992 года у „первых ворот“ Рима с надеждой на перезахоронение в России. Но это, — печально сетует журналист, — как показывает практика, не так просто сделать». Еще бы… Впрочем, какие-либо собственные пожелания Федора Федоровича остались неведомы, кроме того, что в конце жизни он, как и отец, уверенно причислял себя к «гражданам мира».
В феврале 1993 года в Москве скончалась Татьяна Федоровна Шаляпина-Чернова.
В молодые годы Татьяна выступала в Париже в русской труппе Татьяны Павловой, вышла замуж за журналиста Эрметте Либерати, обозревателя художественной жизни в газетах «Моменто сера» и «Тровазо». Эрметте знал европейские языки, сочинял популярные песни, писал статьи и книги по искусству. Федору Ивановичу новый родственник был явно симпатичен, он брал веселого и ловкого итальянца в длительные гастроли в качестве секретаря-порученца и просто обаятельного собеседника.
Из Парижа в мае 1929 года Федор Иванович сообщает Ирине в Москву о домашних новостях и грядущих событиях:
«Получил я твои три письма третьего дня. Читали их совместно Лида, Таня, Борька и я. Радовались твоим успехам. Дай Бог! Мы все, слава богам, живем хорошо и здоровы. Борька работает довольно много. Таня все беременеет и беременеет. Скоро, кажется, будет родить… Таня, конечно, ждет с нетерпением маму. Конечно, если мама приедет, то Таня будет в сто раз спокойней, и родить ей будет, конечно, легче».
В 1930 году Шаляпин писал из Буэнос-Айреса: «У Таньки родилась чудная девица, зовут Лидкой и уже делает ручкой и орет тау (что означает Ciao!). Младшего сына назвали Франко».
13 марта 1938 года Татьяна навестила больного отца за месяц до его кончины.
«Милая Арина! — сообщает Федор Иванович в Москву семейные новости. — Это Таня под диктовку пишет тебе это письмо. Она случайно, проездом в Рим, приехала три дня тому назад и живет у меня пока… Марфушка приезжала в Париж, но Маринка увлекла ее в Рим, и она теперь рассматривает старинные памятники. Таня тоже скоро уезжает туда же, и я останусь пока только с Даськой. Все тебе любовно кланяются, а я тебя крепко целую».
Дети, да и то не все, соберутся теперь вместе на похоронах отца…
Во время войны Татьяна Федоровна жила в Европе, ее второй муж, немец-антифашист Н. Коннер, в годы оккупации заступился за еврея, был арестован и убит нацистами. Татьяна Федоровна уехала в США, в Нью-Йорк, некоторое время работала в Вашингтоне, в русском отделе радиостанции «Голос Америки». В Нью-Йорке вместе с третьим мужем, мелким коммерсантом Минасом Черновым, Татьяна открыла кондитерскую и магазин европейской еды. Овдовев в конце 1980-х годов, Татьяна Федоровна переехала в Стретфорд Стринг (Коннектикут) — здесь жили сын Франко (Федор) с семьей, внуки Гарри и Александр.
В 1988 году Татьяна Федоровна приехала в Москву на открытие Музея Шаляпина на Новинском бульваре, передала в дар ценные архивные материалы и вещи отца. Ее сопровождали внучка Федора Ивановича Ирина Борисовна и невестка — Хельча Осиповна Шаляпина, вторая жена Б. Ф. Шаляпина.
В 1993 году Татьяна Федоровна, больная, в инвалидном кресле, участвовала в праздновании 120-летия со дня рождения Ф. И. Шаляпина: зал Большого театра приветствовал мужественную женщину. Трудную поездку Татьяна Федоровна не пережила, в Москве она умерла, похоронили ее на Новодевичьем кладбище, рядом с отцом.
Дочь Татьяны Федоровны Лидия Либерати, внучка Федора Ивановича, родилась в Париже, ее крестили в соборе Парижской Богоматери, на крестинах присутствовал Шаляпин. Родители рано разошлись, мать уехала из Италии, дети — Лидия и младший брат Франко — остались с отцом. Только в 1970-х годах, когда Татьяна Федоровна вернулась из США в Рим, дети сблизились с матерью.
Лидия с любовью вспоминает о приезде из России в Милан своей бабушки Иолы Игнатьевны Торнаги: «…она называла нас с братом „мои дорогие мышата“. Когда бабушка в 1960 году окончательно переехала в Италию, ей было 87 лет, она тяжело болела и никого не узнавала».
В зрелые годы Франко Либерати стал врачом-кардиологом, Лидия Либерати служила фармацевтом и преподавала в школе математику.
В Россию Лидия Либерати впервые приезжала в 1990 году как туристка, потом много раз бывала в Москве, в Петербурге, ездила на Соловки. Она хотела встретиться с директором Кремлевского музея Е. Гагариной, узнать о судьбе переданных в фонд музея часов императора Николая II, подаренных отцу в 1903 году, но не была ею принята.
Лидию не раз приглашали на шаляпинские торжества. «Особенно мне запомнилось пребывание в Крыму вместе с Жоржем Соловьевым, внуком О. М. Соловьевой, у которой в 1916 году снимала дом семья Шаляпиных. На этом месте теперь располагается пионерский лагерь „Артек“. На скале, которая носит имя Пушкина, Шаляпин хотел построить замок искусств для молодых артистов, музыкантов, художников. Теперь установлена мемориальная доска с его словами: „Были замки у королей, рыцарей. Отчего не быть замку у артистов?“ Я была поражена тем, как ко мне отнеслись русские. Они обнимали и целовали меня, как будто я была их родственницей, некоторые просили оставить автограф прямо на паспорте, все хотели подарить мне что-нибудь. Имя Шаляпина до сих пор оказывает в России магическое действие».
Марфа Федоровна Шаляпина (дочь от Марии Валентиновны) — по первому мужу Гарднер де Нортон, по второму — Хандсон-Дэвис (1910–2003).
Ф. И. Шаляпин писал Горькому из Будапешта 12 декабря 1928 года:
«Спасибо тебе за поздравление — выдал еще одну дочуру замуж (Марфу. — В. Д). Хорошая она у меня была, и жаль мне, что ушла из дома». А спустя полтора года по пути в Южную Америку, в Буэнос-Айрес, в театр «Колон», Ф. И. Шаляпин сообщал Ирине: «Даська уже большая и начинает „острить“ — беру ее и Маринку с собой, благо за проезд платит дирекция театра. Едет со мной также и Эрметте — он славный парнишка, и мне очень полюбился. Танюша чувствует себя хорошо, и бебешка у нее превосходная. Боря работает много и несколько перестал лениться. Федька тоже работает в фильмовом деле. Лида живет все в том же положении. На днях у Марфы родится дите, да и у Борьки тоже скоро. Разрастаемся… плодимся… к хорошему ли, к плохому ли — кто знает».
Из Буэнос-Айреса Шаляпин писал Ирине 15 августа 1930 года:
«У Марфуньки 20 июня тоже родилась дочь Наташка и тоже, говорят, прелестное существо, а на днях родилась дочь у Борьки (имя еще не знаю). Одним словом, я дед, и еще под знаком „кругом шестнадцать!“, как говорит народ. Вот так изуродовали дочери и сыновья. Ну, я рад всему этому несказанно. Я так обожаю разных малышей, что от радости их иметь, видеть и мять им попохи готов петь петухом… Успех имею здесь исключительный, что, конечно, приятно. Со мной здесь Даська, Маринка и Эрметте. Мария, конечно, тоже. И несмотря на фамильный образ жизни, — все же скучаем здорово… Радуюсь, что ты все же работаешь».
Марфа Федоровна приезжала в Россию из Англии. На церемонии перезахоронения отца она познакомилась с Галиной Сергеевной Улановой и подружилась с ней. У Марфы Федоровны более десятка внуков (точнее она не помнит!) и восемь правнуков. Дочь Катя — Кэти Гарднер — внучка Ф. И. Шаляпина, врач и политическая деятельница, баллотировалась в Ливерпуле на парламентских выборах от коммунистов. Она училась в Коста-Рике, работает в «Университете мира». Марфа Федоровна умерла в Ливерпуле в 2003 году.
Марина Федоровна Шаляпина-Фредци (1912–2009), дочь Ф. И. Шаляпина и Марии Валентиновны, с девяти лет училась в балетных классах у бывшей примы Мариинского театра Матильды Кшесинской и Любови Егоровой. В Париже увлеклась дизайном и архитектурой. В 1931 году друзья Ф. И. Шаляпина И. А. Бунин, К. А. Коровин и А. И. Куприн уговорили восемнадцатилетнюю Марину выступить на конкурсе красоты в Париже. «Красивых женщин много, — напутствовал ее Бунин, — но прелестных своей милостью, как Марина, — очень мало!» На ежегодном конкурсе красоты среди русских девушек Марине присудили звание «Мисс Россия». Шаляпин отнесся к этому с веселой иронией.
В конце 1930-х годов Марина в Италии вышла замуж за Луиджи Фредди (1895–1977) — генерального директора кинематографического департамента Италии. Луиджи был близок с Муссолини и после крушения фашистского режима и казни дуче его арестовали, но по просьбе католических кардиналов вскоре освободили. Луиджи Фредди протежировал Федору Федоровичу Шаляпину, продюсировал фильмы, в которых снималась Марина: «Только для тебя, Лучия», «Старые времена», «Ничьи дети», помогал ей в экранизации балетов, в ту пору весьма популярного кинозрелища.
В течение семи лет Марина Федоровна служила в морском флоте Италии помощником капитана туристского лайнера по организации досуга пассажиров, знала пять иностранных языков. Последние годы жила в окрестностях Рима. Умерла в 2009 году.
Дочь Марины Анжела Фредди-Монтефорте, внучка Ф. И. Шаляпина, занимается коммерческой деятельностью, живет в Риме. Вместе с матерью она приезжала на церемонию перезахоронения праха Шаляпина в 1984 году. В качестве почетных гостей обе присутствовали на 3-м фестивале современного оперного искусства памяти Ф. И. Шаляпина в Крыму, в Судаке. Правнучка Федора Ивановича Наташа Фиерфильд живет в Стокгольме, бывала в России, посещала московский и петербургский музеи-квартиры Шаляпина.
Дасия (Дарья) Федоровна Шаляпина, в первом браке Робертсон, во втором — Шувалова (1921–1977), — младшая и самая любимая дочь Федора Ивановича. О Дасии отец с восторженным волнением постоянно сообщает всем своим корреспондентам — детям Ирине, Борису, Федору, С. В. Рахманинову, М. Горькому. На гастроли в Австралию в 1926 году певец отправляется с семьей. 29 августа он пишет Ирине Федоровне в Москву:
«Ты, наверное, знаешь, что я забрал с собой массу народу. Марфа, Марина, Стелла и маленькая Дасия здесь со мной. Я так долго живу совершенно один в Америке, что не хотелось терять мне вместе с летом и компанию девчонок. Маленькая доставляет мне столько радости, что и Австралия далекая кажется милой. Очень уж смешна и забавна эта самая Даська. Теперь танцует чарльстон (слыхали вы об этом танце?), умереть со смеху». Письмо Ирине из де Люз 11 июля 1929 года: «Даська по горло занята с собаками… Выросла она здорово. Нынче ей будет уже восемь лет… Играет на фортепиано, и это, нужно отдать справедливость, у ней выходит недурно…»
Письмо Ирине из Парижа 27 июня 1932 года:
«Конечно, если ты приедешь, это будет превосходно. К твоим услугам будет С. Ж. де Люсская дача, вся почти целиком. Ибо там будут нынче летом жить только Дася и Стелла… Даська стала большая, ей 10 лет. Уже играет Баха, Бетховена, Грига, Шопена и проч., а мне аккомпанирует иногда „Я не сержусь“ Шумана. Думаю, что способна и умна девица. Люблю ее, конечно, как всегда — весьма!»
Довольно примечательной представляется приписка к письму из Парижа 20 января 1934 года: «Р. S. Даська объявила: „Через четыре года (ей сейчас 12) выходит замуж за еврея“. Должно быть, протест против Гитлера». Отношение в семье к нарастающему в Европе фашизму достаточно красноречиво проявляется даже на уровне детских впечатлений.
Озабоченность судьбой младшей дочери Федор Иванович не скрывает. Он пишет Ирине из Парижа 7 января 1938 года:
«Ну конечно, Дася плохо и даже невозможно пишет и читает по-русски. Этот язык, к сожалению, она еще и не учила. Где же? Нужно было знать английский, а теперь французская школа. Потом сейчас увлечение испанцами. Достала кастаньеты, поет с гитарой и танцует. Конечно, русский язык учить некогда. Испанский сейчас затмевает все — что поделать с милой дурищей? Однако, конечно, скоро начнет учить русский, а так как девица очень способная, так я и не беспокоюсь… А учится она хорошо. Девка способная и талантливая».
Первый муж Дасии Федоровны — Джой Лов Робертсон. Их сын Хью Робертсон — музыкант, композитор. Второй муж — граф Петр Петрович Шувалов (1905–1978). Их дочь, Александра Петровна Шувалова, родилась 3 марта 1953 года.
Булат Окуджава в очерке «Письмо Шаляпина» рассказывал о своем увлечении певцом с юных лет, о написанном киносценарии о жизни Шаляпина, отвергнутом «Ленфильмом». В 1967 году Дасия побывала на концерте Б. Окуджавы в Париже в зале «Мютюалите», а через два года через искусствоведа И. С. Зильберштейна передала Окуджаве письмо и открытку с рисунками Шаляпина.
Дасия категорически возражала против переноса праха Шаляпина в Москву, и потому начатые инициаторами этого мероприятия переговоры возобновились только после ее кончины в 1977 году.
Дасия Познер, правнучка Ф. И. Шаляпина, внучатая племянница Бориса Федоровича, родилась в Париже, обучалась в балетном коллеже, затем приехала в Россию и училась в Школе-студии МХАТ, увлеклась режиссурой, потом театроведением. После защиты диссертации стажировалась в Центре русской и евразийской культуры при Гарвардском университете, работала переводчицей в Летней школе Станиславского в Кембридже. Дасия Познер — автор публикаций по истории русского и европейского театра, режиссуры и драматургии, преподавала в университете Коннектикута, заведовала литературной частью «Репертуарного театра», последние годы живет в Чикаго.
Живя в Париже, семья Федора Ивановича Шаляпина поддерживала добрые отношения с семьей Терезы Валентиновны Ушковой, сестры Марии Валентиновны. Первым мужем Терезы был богатый казанский купец Михайлов. Брак не был счастливым. Если верить семейной легенде, Константин Капитонович Ушков, будущий второй муж Терезы, выкупил у Михайлова Терезу за его разрешение на развод. Впоследствии Константин Капитонович обосновался в Москве, владел крупной чайной фирмой, состоял одним из директоров правления Филармонического общества. В его доме собирались артисты, художники, музыканты, бывали Шаляпин, Рахманинов, Кусевицкий. Мария Валентиновна после смерти мужа Эдуарда Петцольда в 1904 году переехала из Казани в Москву. На одном из музыкальных вечеров она и познакомилась с Федором Ивановичем Шаляпиным.
К. К. Ушков, человек широкий и гостеприимный, принимал московских и петербургских друзей в своих имениях на озере Туусула в Финляндии, в Крыму, в Форосе. Летом 1916 года там жил Горький, и вместе с Шаляпиным они сочиняли первую биографическую книгу певца «Страницы из моей жизни».
В 1918 году К. К. Ушков умер, а в 1921 году Тереза Валентиновна Ушкова с дочерью Еленой и своим третьим мужем юристом Дмитрием Васильевичем Печориным эмигрировала в Париж. Здесь Д. В. Печорин успешно занимался юридической практикой. Семьи Шаляпиных и Печориных дружили. В 1930 году Д. В. Печорин взял на себя защиту интересов Шаляпина в деле публикации «Страниц из моей жизни» в обновленном варианте.
Тереза Валентиновна была старше своей сестры, она умерла в 1931 году и похоронена на кладбище Батиньоль, на участке, приобретенном Шаляпиным для семейного захоронения.
Последние 13 лет Шаляпин прожил на улице д’Эйло. Он приобрел дом в 1925 году в подарок Марии Валентиновне. Семья занимала последний пятый этаж, остальные апартаменты сдавались внаем.
После смерти Федора Ивановича Мария Валентиновна вместе с дочерью Дасией уехала в Америку и вернулась в Париж уже после войны. Теперь она жила со своей подругой Кариной Карловной Зверинцевой. Однако содержать дом в надлежащем порядке оказалось ей обременительно; в начале 1960-х годов Мария Валентиновна продала его и поселилась в Риме, вблизи от дочери Марины Шаляпиной-Фредди.
В 1964 году Мария Валентиновна умерла, ее похоронили в Париже на кладбище Батиньоль рядом с Федором Ивановичем.
ВЕЛИКИЙ ПРАВДОЛЮБЕЦ
Где я? В русском театре?
Чтобы петь, надо дышать, а нет дыхания…
А. И. Герцен как-то сказал о русском актере М. С. Щепкине: он первым стал нетеатральным на театре. Спустя десятилетия К. С. Станиславский заметил: «Был Щепкин. Создал русскую школу, которой мы считаем себя продолжателями. Явился Шаляпин. Он тот же Щепкин, законодатель в оперном деле».
Федор Иванович Шаляпин стал художественным символом эпохи. Восприимчивая натура артиста вобрала в себя глубинный смысл художественных открытий во всех областях искусства. Его сценические образы несли в себе поистине шекспировскую мощь, и современники неслучайно связывали его с титанами Микеланджело. Многогранность великого артиста, его талантливость в различных областях искусства напоминали о людях эпохи Возрождения и великих его предшественниках. «Ты в русском искусстве музыки первый, как в искусстве слова первый — Толстой», — писал Шаляпину Горький и добавлял: «В русском искусстве Шаляпин — эпоха как Пушкин». А композитор и музыковед Б. Асафьев называл певца «художником типа Гёте».
Да и сам Шаляпин не преуменьшал своей значимости в искусстве. В письме Ирине от 12 июля 1931 года артист выражает недовольство лондонской критикой:
«Они толкуют об игре, о пении, но, не будучи специалистами, не знают, что значит „отношения“ красок, то есть никаких „вздохов“ от света к тени и наоборот. Идя к концу моей карьеры, я начинаю думать (прости, что нескромно, и оставь между нами), что в моем искусстве я „РЕМБРАНДТ“. Никто и ничто кругом меня это не понимает, но многие начинают чувствовать, что тут есть что-то такое, что непохоже ни на прошлое театра (в опере, конечно!), ни на настоящее, а многие думают, что и в будущем это вопрос долгих десятков, а может быть, и сотен лет».
Имя Шаляпина стало нарицательным. Когда в 1927 году в «матче века» Александр Алёхин выиграл у великого шахматиста X. Р. Касабланки первенство мира, тот с удивлением воскликнул: «Господа! Я думаю, Алёхин — Шаляпин шахмат!» Другую, более весомую и яркую образную метафору гроссмейстеру подобрать было трудно. Как и Станиславскому, который, восхищаясь работами театральной художницы Н. П. Ламановой, восторженно восклицал: «Это второй Шаляпин в своем деле! Талант! Самородок!»
Понятия правды жизни и правды искусства для Шаляпина чрезвычайно близки, неразрывны. Жизненная правда — это непременная основа правды художественной, несущей в себе неотразимую силу образности, сценического обобщения, это главный постулат творчества.
«Никакая работа не может быть плодотворной, если в ее основе не лежит какой-либо идеальный принцип, — утверждал Шаляпин. — В основу моей работы над собою я положил борьбу с этими мамонтовскими „кукишками“ — с пустым блеском, заменяющим внутреннюю яркость, с надуманной сложностью, убивающей прекрасную простоту, с ходульной эффектностью, уродующей величие…
Можно по-разному понимать, что такое красота. Каждый может иметь на этот счет свое особое мнение. Но о том, что такое правда чувства, спорить нельзя. Она очевидна и осязаема. Двух правд не бывает. Единственно правильным путем к красоте я поэтому избрал для себя правду».
Вс. Э. Мейерхольд, к театральным исканиям которого Шаляпин относился с настороженностью, тем не менее очень точно и глубоко определил природу шаляпинского понимания сценической правды:
«Он сумел удержаться как бы на гребне крыши с двумя уклонами, не падая ни в сторону уклона натурализма, ни в сторону уклона той оперной условности, которая пришла к нам из Италии XVIII века, когда для певца важно было в совершенстве показать искусство производить рулады, когда отсутствовала всякая связь между либретто и музыкой. В игре Шаляпина всегда правда, но не жизненная, а театральная правда. Она всегда приподнята над жизнью — это несколько разукрашенная правда искусства».
Огромный талант и высочайшее мастерство позволили Шаляпину стать артистом поистине синтетическим, обусловили его исключительную требовательность к художественному ансамблю в самом широком смысле этого понятия. Он представлял спектакль в художественной целостности и того же требовал от декораторов, балетмейстеров, режиссеров, дирижеров, артистов, костюмеров, осветителей, монтировщиков сцены. «Настоящий театр не только индивидуальное творчество, а и коллективное действие, требующее полной гармонии всех частей, — убежден Шаляпин. — Ведь для того, чтобы в опере Римского-Корсакова был до совершенства хороший Сальери, нужен до совершенства хороший партнер — Моцарт. Нельзя же считать хорошим спектаклем такой, в котором, скажем, превосходный Санчо Панса и убогий Дон Кихот». Но достичь желаемого ансамбля в реальности Шаляпину крайне трудно, если не недостижимо, ибо равных Шаляпину партнеров в отечественном и мировом театре практически не было.
Шаляпина раздражали как натуралистические, так и модернистские ухищрения на сцене. Искатель нового, он верил в животворную силу развивающихся традиций. «Я не представляю себе, — писал Шаляпин, — что в поэзии, например, может всецело одряхлеть традиция Пушкина, в живописи — традиция итальянского Ренессанса и Рембрандта, в музыке — традиция Баха, Моцарта и Бетховена. И уж никак не могу вообразить и признать, чтобы в театральном искусстве могла когда-нибудь одряхлеть та бессмертная традиция, которая в фокусе сцены ставит живую личность актера, душу актера и богоподобное слово. Между тем, к великому несчастью театра и театральной молодежи, поколеблена именно эта священная сценическая традиция. Поколеблена она людьми, которые силятся во что бы то ни стало придумать что-то новое, хотя бы для этого пришлось насиловать природу театра… Мусоргский — великий новатор, но никогда не был насильником. Станиславский, обновляя театральные представления, никуда не ушел от человеческого чувства и никогда не думал что-нибудь делать насильно только для того, чтобы быть новатором».
С тревогой размышлял Шаляпин о судьбе русской песни: «Народ, который страдал в темных глубинах жизни, пел страдальческие и до отчаяния веселые песни. Что случилось с ним, что он песни эти забыл и запел частушку, эту удручающую, эту невыносимую и бездарную пошлость? Уж не фабрика ли тут виновата? (Шаляпин имел в виду нашествие элементов городского быта и моды на массовую культурную продукцию. — В. Д.) Этого объяснить не берусь. Знаю только, что эта частушка — не песня, а сорока, и даже не натуральная, а похабно озорником раскрашенная».
Это написано 80 лет назад, но сегодня, в пору тотального информационного бума, когда воздействие стереотипов и шаблонов массовой культуры многократно возросло, тревога Шаляпина звучит актуально. Разве мы не знаем о вымирании вековечных культурных промыслов и традиций, об утере культуры пения в деревне и разрушающего воздействия модных атрибутов массовой культуры, влекущего за собой вымывание и исчезновение многих музыкальных и обрядовых традиций?
Когда-то Вл. И. Немирович-Данченко обмолвился: «Про Шаляпина кто-то сказал: когда Бог создавал его, то был в особенно хорошем настроении, создавая на радость всем».
Творческая свобода и независимость Шаляпина выражались в самых разных и подчас непредсказуемых художественных импровизациях. Шаляпин расширял, обогащал, преобразовывал окружающую жизнь вдохновением, настроением, жизнелюбием, правдой чувства, брызжущим талантом, веселым озорством. Природная радость бытия, свобода духовного порыва, самовыражения, интерес к жизни проявлялись по-разному.
Существует множество воспоминаний очевидцев о том, как Шаляпин легко театрализовывал любую житейскую ситуацию, превращая ее в увлекательное представление. Путешествуя с Коровиным по Волге, он колоритно изображал богатого купца, торговца дровами, и пассажирам парохода оставалось только удивляться поразительному внешнему сходству мрачного купца с известным артистом.
Мемуаристы рассказывают, как в 1931 году, решив развлечь своих спутников, Федор Иванович разыграл на парижской улице целый спектакль. Войдя в сговор с неудачливым уличным слепым певцом-гитаристом, Шаляпин решил помочь ему обогатиться.
«Шаляпин… вдруг выдернул одну руку из рукава своего пальто, сделав этим себя одноруким, и, сняв с головы кепку, опустил гривой на лоб волосы, надел на глаза солнечные очки, стал, пригнувшись, рядом со слепым и говорит:
— Начинайте!..
Люди, слушая слепых, приходили в изумление от их голосов и пения, не подозревая здесь Шаляпина. В кепку и шляпу посыпались мелкие монеты. Один француз, которому, как видно, очень понравилось пение, подходит к слепым и опускает пятифранковый билет сперва в шляпу, а потом перекладывает его в кепку, видя в Шаляпине более несчастного…
Поют. Поют еще лучше. Посыпались уже не только монеты, но и кредитки. Шаляпин взял, как видно, себе на память пятифранковый билет, взамен его в руку слепого сунул свой стофранковый. Потом, пересыпав в шляпу из своей кепки деньги, что-то слепому сказал и подал на прощанье руку. Слепой вцепился в руку Шаляпина, не отпускает его и все что-то взволнованно говорит. Шаляпин, съежившись от сильного рукопожатия, говорит слепому:
— Извини, коллега! Никак не могу. Очень занят, очень спешу.
И с силой вытягивает руку.
Громко рассмеявшись, подходит к своим спутникам, говоря:
— Перемял все косточки, не хотел отпустить, умолял работать вместе. Так что, — продолжил Шаляпин, — выгонят из оперы, не пропаду».
В 1901 году Шаляпин выступил в Милане на сцене театра «Ла Скала» в опере А. Бойто «Мефистофель». Триумфальный успех знаменовал выход русского артиста в европейское, а вскоре и мировое культурное пространство. Федор Иванович вошел в ряд знаменитых тогда оперных гастролеров, мировых звезд, таких как Маттиа Баттистини, Анджело Мазини, Мария Зембрих, Мария Гай, и вскоре опередил их в своей артистической славе. Россия стала Шаляпину тесна, и, чтобы сохранить его в труппе Большого и Мариинского театров, директору императорских театров В. А. Теляковскому оставалось только подстраиваться под насыщенный выступлениями гастрольный календарь певца. Для Шаляпина перестали существовать территориальные границы, он легко преодолевал культурные барьеры, утверждая своим творчеством национальную культуру, доказывая, что подлинный талант принадлежит не только своей стране, а всему миру, времени, эпохе.
Триумфальные гастроли Шаляпина прервала Первая мировая война, потом — большевистский переворот в России. Но очевидно: Шаляпин утвердил безусловное право Художника на свободу творчества, поставил его выше идеологии и национальной ограниченности, открыл дорогу отечественной культуре в современный мир. В 1920-х годах в мировой культуре утверждали себя Рахманинов, Дягилев, Анна Павлова, Михаил Чехов, Александр Вертинский, Владимир Горовиц и другие. Судьбы их складывались по-разному, ради освобождения от личностного и творческого закабаления они часто обрекали себя на скитальчество, бесприютность, нищету, но сохраняли достоинство Художника.
Шаляпин не мог принять жизненных стандартов Советской России. Трудно представить, как «вписался» бы артист в реальность 1930-х годов, если бы вдруг последовал совету Горького, Сталина и Ворошилова переселиться в СССР. Вполне вероятно, что его, как Горького и Алексея Толстого, поначалу облагодетельствовали бы апартаментами, дачами, машинами, званиями. Но как можно согласовать его творчество, скажем, с концепцией В. Маяковского, программно изложенной им по возвращении из заграничного путешествия в 1926 году, кстати, тогда же написавшего известное «Письмо Горькому»: «С моей точки зрения, лучшим поэтическим произведением будет то, которое написано по социальному заказу Коминтерна, имеющее целевую установку на победу пролетариата…»
В самом деле, как бы воспринял Шаляпин обязательные к исполнению разного рода руководящие «идеологические указания» 1920–1930-х годов? Если Маяковский и Горький сознательно шли навстречу «аппарату» и упаковывали свое творчество в смирительную рубашку циркуляров и постановлений ЦК ВКП(б), то Шаляпин такие «повороты событий» и аппаратные игры не мог бы принять ни при каких условиях.
Природная проницательность художника, жизненный опыт, высокое нравственное чувство помогали артисту ориентироваться в жизни глубже и тоньше, чем иным мыслителям и политикам. Прожив в Советской России почти пять лет, Шаляпин знал цену обещаниям и «гарантиям», которые время от времени доставляли ему «ходоки из Москвы», и имел все основания сомневаться в том, что, вернувшись на родину, не потеряет свободы и не попадет в Соловецкий лагерь как «враг народа». Дети певца Татьяна и Федор рассказывали, что отец не исключал и возможного «несчастного случая». Что ж, и этот домысел вполне обоснованный: вспомним, как в 1948 году был «ликвидирован» в спровоцированной автокатастрофе ставший неугодным великий режиссер С. М. Михоэлс, в ту пору народный артист СССР и лауреат сталинских и множества других премий.
Свободолюбивая и независимая натура Шаляпина не могла вписаться в шоры большевистского «образа жизни». Попытки «национализировать Шаляпина», вброшенный в возбужденную толпу погромный лозунг «талант нарушает равенство» породили у артиста сопротивление режиму, протест против тотального насилия: отъезд из Советской России стал неизбежным.
Осознание Художником своей значимости непременно предполагает его творческую реализацию, соответствующую масштабу его таланта. Отказ от такого намерения означает измену своему Призванию, Искусству, Судьбе. Приняв необходимость существования в условиях несвободы, Художник тем самым освобождается от ответственности за собственное творчество, отказывается от себя в угоду власти. Покидая Россию, Шаляпин искал не только свободу житейского существования, он выбирал свободу художественного и духовного самовыражения.
Из России Шаляпин уехал, когда ему исполнилось 49 лет. К этому времени он прочно вошел в мировую культуру не только сценическими шедеврами, но и своей неповторимой индивидуальностью, личностью, он стал выразителем настроений целых поколений, образом времени. Шаляпин обрел у отечественной и зарубежной публики репутацию Художника и Гражданина, воплощающего национальный характер в его неповторимом и универсальном выражении.
В 1991 году постановление Совета министров РСФСР о возвращении Шаляпину звания народного артиста восприняли в СССР с чувством глубокого удовлетворения, как торжество долгожданной справедливости. Но ведь неведомо, как бы сам Шаляпин, скажем, принял этот указ? Как долгожданную реабилитацию? Как вымоленное высочайшее прощение за совершенные некогда грехи? Или посмотрел бы на эти акции с высоты своего художественного авторитета и отверг эти шумные «аппаратные» мероприятия как пустую и ненужную суету? Характер, как известно, у Федора Ивановича был сложный, непредсказуемый, но среди прочих качеств достоинство Художника он ставил превыше других…
Духовная независимость, творческая свобода — это воздух, которым Шаляпин живет и дышит. Ему ненавистны стадное поклонение идеологическим фетишам, административный произвол, глумление над слабым и поверженным, презрение к человеку. Ему претят кичливая демонстрация классового превосходства, диктат социального неравенства, в каких бы формах это ни проявлялось.
Такая гражданская, этическая и художественная позиция великого артиста не могла остаться незамеченной публикой и творцами искусства. И в сознании советских поколений она явно или подспудно — «по умолчанию» — всегда присутствовала как высокий нравственный постулат.
1960-е годы в жизни России отразили смену идеологических приоритетов, обозначили новую шкалу поступков современного человека. Советская идеология, как известно, все «частное» рассматривала сквозь призму «общественной пользы». В противовес этой догме искусство, как и наука, подняло престиж личной воли, личного решения, действенного поступка. Проявлялось это по-разному. «Частный человек» начинает сопротивляться, прорывает блокаду официальных ценностей, защищает честь, достоинство, самосознание в своем приватном и социальном пространстве.
В 1968 году вышла и сразу исчезла с прилавков книга И. Кона «Социология личности». Автор, в противовес официозу, провозглашавшему основой свободы право личности на труд, утверждал: «…логической предпосылкой и необходимым историческим условием всех других свобод является свобода перемещения. Ограничение ее инстинктивно воспринимается и животными, и человеком как несвобода. Тюрьма определяется не столько наличием решеток или недостатком комфорта, сколько тем, что это место, в котором человека держат помимо его воли».
В 1960-х годах в жизнь входило молодое поколение родившихся после войны, возбужденное исповедальной смелостью, искренностью искусства послесталинской «оттепели». Меняются предпочтения публики и художественные ориентиры. В творческой среде этих лет с нарастающей энергией утверждается новый тип художника, осознающего свою значимость, готовность к поступку, к самоутверждению любой ценой, вплоть до подвижничества. Инакомыслие овладевает талантом, пробуждает совесть и индивидуальный разум, обостряет чувство моральной ответственности.
Это стремление со всей очевидностью выразилось в писательской среде, в кинематографе, изобразительном искусстве, в музыке, театре, оно настоятельно требовало выхода в широкое пространство. В реальности это оборачивалось добровольной или насильственной эмиграцией или жесткой дискриминацией на родине, вплоть до запрета на профессию. Здесь могут быть представлены художники самых разных масштабов и творческих направлений: в литературе — Виктор Некрасов, Борис Пастернак, Анна Ахматова, Александр Солженицын, Василий Аксенов, Андрей Синявский, Владимир Войнович, Иосиф Бродский, в кинематографе — Андрей Тарковский, в изобразительном искусстве — Эрнст Неизвестный, Михаил Шемякин, Олег Целков, в музыке — Мстислав Ростропович, Галина Вишневская, Альфред Шнитке, в театре — Юрий Любимов, Владимир Высоцкий, в балете — Михаил Барышников, Рудольф Нуреев, Наталья Макарова, чета Пановых и другие. Может быть, в балете оказалось больше отчаявшихся беглецов потому, что век публичного творчества здесь чрезвычайно короток и боязнь не успеть самоутвердиться в молодые годы ощущается особенно остро и даже трагически: талантливый премьер Мариинского театра Юрий Соловьев, осознав безысходность ситуации, невозможность выхода на мировую сцену, покончил жизнь самоубийством…
Должно было пройти время, кардинально измениться политическая атмосфера, чтобы в нынешнем отечественном сознании выход художника в мировое пространство перестал быть криминалом и не воспринимался властями и «общественным мнением» как дерзкий вызов, позорный факт «измены отечеству». Переосмысление шло медленно и трудно, и увидеть его сквозь призму сознания творческой личности, в смене исторической и художественной парадигмы оказалось возможным только в 1990-х годах, в пору очевидного исторического излома, краха советского режима.
Когда в 1987 году 25-летний солист Красноярского оперного театра Дмитрий Хворостовский получил в Москве первую премию на Всесоюзном конкурсе певцов имени М. И. Глинки, восторженная критика прочила ему в России блестящее будущее. Но слава настигла Хворостовского не только на родине, но и за ее пределами. Уже через год, в 1989 году, Хворостовский выступает в Кардиффе, в Англии, и на конкурсе «Лучший голос» получает звание «Певца мира». Триумфальный дебют в Нью-Йорке в 1990 году укрепил положение Хворостовского на мировой сцене и не помешал в 1995 году, в постсоветской уже России, стать народным артистом и лауреатом Госпремии. Хворостовский — признанная «звезда», его партнеры — Пласидо Доминго, Роландо Вильясон. Журнал «Тайм» в 2007 году — тот самый, который в течение многих лет оформлял Борис Федорович Шаляпин, — публикует «список самых влиятельных людей в мире, чья власть, талант и моральный пример изменяют мир» и включает в него имя Хворостовского. И приобретенное австрийское гражданство — не позор и не несчастье, оно не мешает Хворостовскому оставаться гордостью отечественного искусства, выступать в российских театрах, как не мешает французское гражданство певице Анне Нетребко, чья мировая известность началась в середине 1990-х годов с европейских и американских гастролей и сегодня достигла своих вершин.
В 1993 году Анна Нетребко получила первую премию в Смоленске на конкурсе имени М. И. Глинки, вскоре была принята в Мариинский театр, с 1994 года гастролирует в Финляндии, Германии, США, выступает в Метрополитен-опере, поет в России. Вокальный талант и редкое обаяние певицы отмечает пресса, в 2002 году на фестивале в Зальцбурге она произвела фурор в партии Доны Анны в опере Моцарта «Дон Жуан».
Перечень российских артистов-звезд можно продолжать, но важно помнить, что первым утвердился в этом высоком артистическом качестве Ф. И. Шаляпин, он проложил дорогу к мировому признанию отечественным талантам.
Федор Иванович горевал о том, что не создал своего театра, однако Б. А. Покровский — режиссер, долгие годы последовательно и успешно развивавший на сцене Большого театра «шаляпинские традиции», с ним категорически не согласился. Широко известно и то, что К. С. Станиславский писал «с Шаляпина» свою «систему», а Вс. Э. Мейерхольд постоянно брал его за образец. Если попытаться широко увидеть социальную и художественную ситуацию России XX века, то, следуя взглядам философа М. М. Бахтина, можно прийти к выводу: в эту пору наступила тотальная карнавализация публичной жизни, активно востребовалась идеологизация сознания, в ходе которой старая картина мира с присущей ей атрибутикой безусловно отвергалась и подчас насильственно, агрессивно внедрялась картина мира с новыми ценностями, стереотипами и наименованиями, с новыми символами веры. Шаляпин, как одна из самых ярких фигур, оказался вовлечен в диалог художественных, идеологических, политических сил и сам иногда оказывался носителем этого карнавализированного бытия, но сумел подняться над ним и утвердиться символом мировой культуры.
Шаляпин создавал свой неповторимый художественный и житейский мир, «свой дом и свою крепость». Как истинно великий художник, артист формировал психологию и мировоззрение своей широчайшей аудитории, сминал национальные границы и границы поколений. Чем был Театр для Шаляпина? Полем высшего духовного откровения, творческого созидания. Театр для Шаляпина — это в шекспировском понимании общее дело человечества, оно требует от Художника участия в совершенствовании жизни, в преобразовании мира, верности себе.
В Театре Шаляпина трагическое диалектически уравновешивалось и гармонически сочеталось с героическим, лирическим, комическим, его Театр будил в человеке веру в себя, в будущее. Шаляпин в Театре слышал пульс жизни и «частного человека», и всего человечества, он слышал весь мир, и мир слышал его, резонировал на его творчество.
Жизнь Федора Ивановича Шаляпина — это воплощение напряженного диалога, длящегося весь XX век, выплеснувшегося и в век XXI. Это диалог культур, диалог независимости, свободы и принуждения, личности и общества, это спор таланта и посредственности, Артиста и толпы, диалог ценностных смыслов, этических, эстетических и духовных идеалов, диалог, в котором Федор Иванович Шаляпин, как великий Художник и Человек, в конечном счете оказался победителем. Его творчество и мироощущение влияли на мир, откликались в сознании и чувствах множества людей. Казанским подростком Федор Иванович пришел в страну лицедеев, покорил своей художественной правдой человечество и остался с ним навсегда.
«Где я? В русском театре?» — последние слова Артиста…