Пленным становится царь, трибун становится пленным,
И зажатым полкам некуда уж отступать.
Рода лацийского мощь, Энеево племя, альбанской
Знати честь и красу вот уж в неволю влекут.
Удостовериться Рим по-другому не мог бы так ясно,
Сколь сомнительна власть в мире сомнительном сем.
Но с легионом его знаменосным Отцеубийцу
Лучший жребий тогда лучшей направил тропой.
Прах завидев вдали, от бранной поднявшийся смуты,
170 Тотчас уразумел он пораженье своих.
Он поспешает, врага грядущего опережает
И дружиной своей путь заграждает ему;
И, с благосклонством Судеб во враждебные рати вторгаясь,
Гибель пунийцам несет, волю — авзонским сынам.
Труд смехотворный людской слепым низвергается жребьем,
Наша жизнь — лишь предмет для посмеянья богов[350].
Случай сменился — Африка пала, Рим торжествует,
И побежденный уже страшен победнику стал;
Словно бы Рима боясь, небожителей сонмы священны,
180 С помощью быстрой придя, предотвратили беду.
Так смогла заслужить себе прощенье Фортуна,
Дав после тяжких судеб благоприятный исход[351].
Вести о жребии злом погрузили в стенания город[352],
И великий урон стыд величайший родил.
Радостный слух, нахлынувший вслед за предпосланным горем,
Смог любезнее стать из-за несчастий самих.
Молвят сперва, в долине какой, в котором укрытье
Расположился тайком пунов злокозненный полк,
Бранный жар сколь велик, лацийских мужей ослепивший,
190 Чтобы они пред собой скрытый не узрели ков;
Как почтенных отцов и римскую истую доблесть
Африка злая завлечь в сети умела свои;
Как врага сокрушил с малой ратью Отцеубийца,
Жителей как твоих, Рим, он тебе возвратил.
Так, преславен в своих деяниях, Отцеубийца
На устах у толпы чаще всех прочих звучит.
Царь, добычу собрав, ему принесенну победой
(Он сей корыстью владел, хоть и не сам приобрел),
В Рим направляет стопы; отцам досточтимым с дороги
200 Он посылает письмо. Было оно таково:
За Карфаген одоленный да будет лавром он взыскан,
Должною почестью, как в Лации заведено.
Судят и взвешивают с остроумьем глубоким неспешно
Римляне, как им сии должно уладить дела.
Вдумчивому подвергают они предмет обсужденью
И находят, что нет чести в деяньях царя,
Ибо, когда омрачилась римского имени слава,
Он, побежденный, в бою косной добычею был.
Чтобы, однако, ему не скорбеть при отказе позорном
210 (Трудно презренье сносить тяжкому гневу владык[353]),
Ставят печать на посланье они, которому темный
Смысл был придан: он мог значить и «дать», и «не дать»:
«Почесть готовый всегда воздать победителю, истой
Доблести царственный Рим ввек не поставит препон:
Тот, лавроносны кому колесницы[354] стяжала победа,
В должном почете отказ в Риме отнюдь не найдет.
Кто карфагенский народ умел победить, мы согласны, —
Должно тому взойти на триумфальных коней».
Лживая внешность письма, где изобразилась надежда,
220 Радостью в первый миг одушевила вождя.
Вскоре ж, когда образумился он, по всему пробежался,
Каждое слово когда он в рассуждение взял,
Благоразумным быв человеком, не вдавшися в ярость,
Молвил: «Двусмысленных я вижу изгибы речей».
Отцеубийце тогда говорит он (не мучится тяжко
Царский ум, коль пожать должно другому хвалы):
«Юноша, ты, на рождение чье, коль некая сила
Звездам присуща, взирал час благосклонной звезды[355];
Ты, от кого, чтоб потом не слыть ей слепою, Фортуна[356]
230 Всех своих перемен бремя и грех отвела,
Ты, в чьем обличии все способности мощной Природы[357]
Явственно выказались (лик твой — богине хвала),
Чьею рукою — и нет в том стыда — у враждебных исторгнут,
Я возвращаюсь к жене и к наслажденьям моим;
Зри же, юноша, день, по решенью судеб выходящий,
Дабы доблесть твою должной наградой почтить[358].
Скиптра твой труд заслужил, признаю: прими же ты скипетр
И кормило прими града и мира всего.
Ты пунийцев сломил; с моего взойди ты согласья
240 На колесницу, что дал для торжества тебе Рим[359].
Праведно смотрит Рим, и то, как им правда хранима,
Тем мне милей, что ее мне самому предпочли.
Это нельзя называть стыдом для меня иль обидой,
Но справедливостию лучше наименовать.
Пусть же (я зависти чужд) прозирающим будущность лавром[360]
Кудри увьются твои: оный пристал им венец[361];
Пусть же (я зависти чужд) полетишь в колеснице блестящей,
И ликовствующий Рим ввысь твое имя взнесет[362].
Мздою великой зову триумф, что дан тебе Римом,
250 Но величайшим я чту мной предлагаемый дар:
Ставлю над римской тебя державой, доселе моею;
Море и ширь земель — вот мой подарок тебе».
Юноша был поражен и — вот редчайшая доблесть —
Честью оказанною был он в печаль погружен.
Но пока он в отказе упорствует — вот уж чредою
Пышною шествие к ним: тут и народ, и отцы;
Царь со своей головы — хоть противится тот — диадемой
Юноши темя венчав, скипетр влагает во длань.
Вот уж в трабею одет, вот со всякою царской приметой
260 Людям он предстает. Рим принимает его,
И, на коней белоснежных взойдя, при плеске сената,
К Капитолийскому он держит Юпитеру путь[363].
Стало известно — молва о том разливалась нескудно —
Любящей матери, что властвовать стал ее сын.
С этою вестью любовь и нежность ее взволновали;
От ликованья сего чуть не скончалась она.
Радость, однако ее излилась благочестная в плаче,
Коему скорбь и беда чаще бывают виной.
Почестям сына когда сполна воздала она славу,
270 В благопристойный предел радость свою заключив,
Словно как в тайный покой своего введенная сердца,
Молкнет в раздумьях она, что же ей делать теперь.
Дивно астролога ей предреченье, Судьбы начертанье
Дивно, и видит она: истина скрыта в звездах.
Вот уж в прошедшем она указаний на будущность ищет,
Веря, что дальше пойдет все предреченным путем.
Так как это дает ей уверенность в смерти супруга,
Уж неподдельный теперь страх ощущает жена.
Мыслит о славе она сыновней, о мужней кончине,
280 Радостию и тоской попеременно полна.
Если мужа иль все, что было ей в муже усладой,
Представляет она перед очами ума,
Грудь ее, коей утеху вливали событья счастливы,
Домом себе сотворить силятся скорбь и тоска.
Если сын ей на ум придет, любви материнской
В виде предстанет таком, что невозможен тут гнев;
Если ж супружеская любовь и брачные узы[364],
Жизнь беспорочная ей, неоскверненная честь —
Лучше б ей ввек не рожать; и сын и владычество сына
290 Ей не любезны, и нет более матери в ней.
Иль вдруг смирит суровость в себе, и матерью станет
Нежной, и мужа тогда одолевает в ней сын[365].
Радость и скорбь чередуя, она, плачевно-блаженна,
Мыслит о сладкой Судьбе и о несчастии злом.
Полна тревоги она и смятенья, в желанье двойчатом
Зыблется; ярую брань матерь с женою ведет[366].
Если бы Парок могла предварить на поприще вечном,
Мужу в замену — себя Судьбам хотела б отдать;
Неумолимой Судьбе, однако, и Лахесис грозной
300 Только предписанною шествовать можно стезей.
Муж занимает ее, снедаему тяжкой заботой:
Мысля о судьбах его, сна не вкушает она;
И при виде того, чья судьба ей зрелася близко,
Истой сабинской полна нежностью[367], стонет она,
Долго таимы, теперь свободной стезею, как войска
Тесно сомкнутый строй, слезы текут у нее[368].
Муж цепенеет, узрев ее плач, прорвавшийся бурно,
Чуя, что некая здесь скрыта в безмолвье беда.
Взять в объятья ее спешит он и вопрошает,
310 Нежно лобзая жену милую, в чем ее скорбь.
Но она ничего; он льнет и крепко сжимает,
Он настойчив и тверд, он умножает мольбы.
Чем она горше молчит, тем сильней его подозренье,
Ибо пред натиском сим все ж она медлит сказать.
Святостью брака и верностью он заклинает супружней[369]
Молвить, в чем ее скорбь и от причин каковых.
Коль для раздумья предмет, пусть в надежный слух он вольется,
Коль преступленье — принять любящий сможет супруг.
Так, побуждаемая законами брака признаться
320 В том, что было бы ей благоприятней скрывать,
Молвит: «Пеняю не зря на тебя, о матерь-Природа,
Свой к совершенству вовек не приводившая труд[370].
Женщиной я рождена — и от этого дар твой скудеет:
В сем отношенье твоя ласковость умалена.
Пол мой — тот, которому нрав простодушный враждебен,