– Виктор, вы не дадите мне посмотреть договор купли-продажи коллекции картин Кики? Я имею в виду договор сорокового года.
Да, согласен, я выбрал гнусный момент. Но и со мной, как мне кажется, играли в подкидного дурачка не совсем честно. Пахомов поднимался по лестнице на антресоль, как всегда, чуть приволакивая левую ногу. В ту минуту, когда я закончил говорить, Виктор остановился, молча кивнул головой и продолжил свое поступательное движение наверх. Даже его спина выражала удивление. Мне показалось, но руки его едва заметно дрожали. Через пару минут я услышал привычный звук от поворота ключа хозяйского сейфа.
– Александр, поднимись. Вот договор. Но я не знаю, насколько он тебе будет интересен. Там только список тех работ, фотографии которых есть в папке. Договор тоже там лежал, просто я его вынул, чтобы он не потерялся. Положи его к фотографиям потом. Это все-таки документ.
Через полчаса вернулась Виолетта. Они о чем-то пошушукались с мужем и ушли в ближайшее кафе съесть салат. Во всяком случае, такую легенду преподнесли единственному служащему.
Впрочем, мне было абсолютно все равно, о чем они будут шептаться за моей спиной. Я сидел кислый, как лимонный уксус из того же кафе.
Факты оказались таковы, что договор был действительно датирован декабрем сорокового года. Но ужас для меня заключался в том, что он был сделан между покупателем Виктором Пахомовым и продавцом Клодом Делоне, вообще мне не известным. Пока хозяев в магазине не было, я бросился звонить Дине. Она сразу и очень по-дружески взяла трубку, поблагодарила за вчерашний вечер, но после небольшой паузы сообщила мне, что имя Клод Делоне ей ни о чем не говорит. Но все-таки я могу забежать к ней через пару дней, она поищет в записных книжках и подумает. А вообще, не забыл ли я, что сегодня в галерее вернисаж и она меня будет ждать?
Вся система, которую я выстраивал за последние несколько дней относительно происхождения этих картин, рухнула. В одночасье. Придется начинать все сначала. Правда, у меня и в магазине дел хватает. Сегодня надо разобраться в залежах столового серебра. Две огромные корзины. Зато буду знать все европейские пробы.
Приехали Паранки́ и Фабиани́. С той же церемонией. Сначала молодые люди осматривают помещение, затем один остается, второй исчезает, потом появляются еще два парня и все осматривают снова. Кому-то они не доверяют: то ли парню, которого оставляют сидеть с нами, то ли моим работодателям. Хотя вроде они дружат?
Наконец я узнал, как кого зовут. Рене Паранки́ и Доминик Фабиани́. Оба корсиканцы. Ну да, я по акценту мог сразу определить. Не задумывался. Рене похвалил меня, что я все время тружусь. Спасибо, конечно. Но мне платят, я и вкалываю. Доминик и Рене пошутили, рассказав мне анекдот. Оказывается, во Франции корсиканцы считаются самыми ленивыми людьми в стране. И вот один бедный деревенский парень из-под Аяччо спрашивает горожанина, легко ли заработать деньги в Париже. Тот решил пошутить над деревенщиной и отвечает: «Легче легкого. Деньги просто валяются на земле. Ходи, собирай». Услышав про такую нетрудную наживу, Доминик сложил вещи и приехал в Париж. Вышел он из вагона на Лионском вокзале, идет к выходу и вдруг видит на земле крупную купюру в пятьсот франков. Кто-то обронил. Молодой корсиканец останавливается над банкнотой, собирается наклониться, чтобы поднять, а потом неожиданно говорит сам себе: «Да ладно. Не стоит так сразу утруждаться. Начну работать завтра, когда высплюсь».
Все посмеялись, гости сели за стол с обычным набором подарков и начали о чем-то шушукаться. Я все засекал краем глаза, благо со стороны понять, куда смотрит очкарик (это я), не так просто. Затем произошло что-то маловразумительное. Виктор встал, подошел к полке с книгами, поискал то, что ему было нужно, взял искомое и вернулся к своим друзьям. «Какая-то ерунда происходит за столом», – решил я. Такого раньше никогда не было. Все четверо склонились над книгой и внимательно там что-то рассматривали. Было видно, как Рене кладет какую-то закладку между страницами. Затем все встали из-за стола. Теперь уже Виолетта положила книгу на полку. Все, что я увидел, это где приблизительно должна находиться книженция. Но что это? Сегодня день мистики. В дверях Паранки́ и Фабиани́ долго обнимались с Виолеттой. Та опять к их приходу надела что-то фиолетовое. Сегодня это была шаль. Похоже, что кругом одни психи. «Завтра в одиннадцать из Орли мы все улетаем в Марокко. Я отзвонюсь сразу по прилете. Если все будет хорошо, через два месяца увидимся. Александр, чао, дорогой».
«Чао сто процентов! Летите куда хотите. Завтра среда, у меня выходной», – подумал труженик серебряных корзин, помахав корсиканцам рукой.
Бывают дни, когда с самого начала ничего не получается – и так до самой ночи. А бывает все наоборот. Как раз этот день оказался классным. С утра я отправился в ближайшее кафе выпить горячего шоколада и съесть круассан. Все газетные киоски города были обклеены сенсационной информацией. Президент Жискар д’Эстен провел через обе палаты закон, по которому теперь можно голосовать не в двадцать один год, а в восемнадцать. Тупики они здесь все-таки. Вся молодежь во Франции левая. Социалисты и коммунисты. Есть еще и ультралевые: троцкисты и анархисты. Все вместе они его и прокатят на ближайших президентских выборах в 1980 году.
Что у меня сегодня по плану? Проверить еще раз наградные списки. Потеряю час или два, но поставлю хоть одну точку в этом деле.
Однако через час сорок точки в истории не было, зато все перевернулось уже в который раз с ног на голову. Хотя теперь я догадывался, почему Виолетта так любит определенную гамму цветов. Ну хоть с этим разобрался. Но от решения фиолетовой загадки легче не стало. «Скоро я сойду с ума от этого калейдоскопа сумасшедших событий», – сказал я сам себе и поехал в читальный зал Национальной библиотеки.
Телефонная книга была чей-то гениальной идеей по вытряхиванию из простого и непростого народа денег. Она, эта книга, была устроена следующим образом. Фамилия имя абонента, номер телефона, домашний адрес. Не хочешь фигурировать в телефонной книге? Плати – и тебя оттуда уберут через год.
Обложившись телефонными справочниками с тридцать пятого по сороковой год, я был уверен, что что-то найду. Все нормальные люди обернулись посмотреть на ненормального парня, который ни с того ни с сего выкрикнул таинственное словосочетание явно на славянском языке, обозначающее венец всех поисков. Адрес Иосифа Гольденберга установлен точно. Авеню Анри-Мартен, 14. Шикарный район. Окрыленный этим открытием, я не помнил, шел ли я пешком или ехал на метро, но в конце пути я таки оказался в дверях галереи на улице Жакоб.
– Что с тобой? На тебе лица нет. Ну-ка быстро выпей чашку кофе и рюмку кальвадоса. Немедленно сядь и рассказывай. Я сама собиралась тебе звонить, потому что ты меня сбил с толку своим Клодом. А теперь я все вспомнила про Делоне. Но сначала ты. Что случилось?
– Я узнал адрес, где жили Гольденберги. И я знал, что вы мне скажете про Делоне. Я был уверен. Можно еще чашку кофе? Без кальвадоса…
Мы проболтали еще часа два о всякой всячине, и я отправился домой в очень хорошем настроении. Все постепенно складывалось в логическую цепочку.
Четверг утром начался с того, что я зря купил круассаны. Виолетты в магазине не было, Виктор сидел наверху, дымил своим желтым «Житаном» и, по обыкновению, нервно тряс хромой ногой. Круассан он есть не захотел. Пришлось съесть все три, выпить свою первую чашку кофе и отправиться в подвал на поиски каталогов проб серебра XVIII века. Что-то мне подсказывало нахождение в одной из корзин с серебром целого состояния.
В подвале произошли едва заметные изменения. По свойственной мне привычке с детства видеть то, что не надо или уже поздно видеть, я на тридцать секунд закрыл глаза, сосредоточился на картине библиотечного подвала в обычном виде, а потом, резко «прозрев», оглянулся вокруг. Есть! В углу стоял велосипед, а сейчас там ничего нет. Продать его не могли, дарить его некому. Остается один вариант: чокнутая Виолетта уехала кататься по городу на велике. Вполне в стиле этой ненормальной.
Работа с серебром, явно купленным на вес пару недель назад на блошином рынке, была в самом разгаре, когда открылась дверь и зашла сама мадам Пахомова в сиреневых вязаных перчатках и немыслимой (такого же цвета) шляпке. Так и есть, сумасшедшая ездила куда-то на велосипеде. Виктор живенько спустился по лестнице, супруги обнялись, как будто не виделись вечность, я получил задание спустить велик в подвал, а Пахомовы отправились в их излюбленное кафе съесть по салату. У меня было менее часа свободы.
Первое, что надо было сделать после возврата велосипеда на место, – это изучить полки с книгами, куда третьего дня Виктор сунул томик, который они так усиленно рассматривали вчетвером с Рене и Домиником. Книги без картинок я отмел сразу, каталоги китайских гравюр тоже: они были большего формата, чем то, что я видел во вторник. Оставался план Парижа, купленный мной недавно. Я пролистал страницы, посмотрел на место, где была ленточная закладка, и ничего интересного не обнаружил. С большой долей вероятности закладка оказалась на этой странице случайно.
У меня было еще минут пятнадцать свободы. В сотый раз я достал папку с фотографиями картин Кики и начал тупо перелистывать содержимое, а потом инстинктивно для себя принял решение разложить все фотографии у себя на столе. Просто в один ряд. Просто для того, чтобы сравнить не знаю что и не знаю с чем. Может быть, от отчаяния. Стоя перед столом, положил последнюю фотографию в ряд с другими и… вот тут это случилось. Мне показалось, что меня разорвало, растерзало от собственной тупости, от того, что я множество раз рассматривал содержимое этой папки и ни разу не понял бросающееся в глаза решение загадки. Надо экстренно перечитать договор. Так и есть. Все точно. Слепой идиот, дебил, придурок.
Теперь надо поймать хозяев врасплох. Я был уверен в своей правоте. Не было никаких сомнений. Завтра последний день моей работы здесь. Попрошу дядю зайти за мной к вечеру, поговорим все вместе и попрощаемся. Нет, завтра пятница, и Пахомовы будут в форме. А вот в субботу они к пяти утра едут на блошиный рынок, где что-то можно купить оптом. Как эти две корзины с серебром. К вечеру субботы они уже будут без сил. Тут я и нанесу удар! Страшно, но это надо сделать. Но кое-чего я не понимаю все равно. К примеру, играют ли какую-нибудь роль в этой истории два корсиканца – Рене и Доминик? Слишком много они шептались в последнее время, слишком тревожные лица были у всех четверых. Все очень туманно.