— Дело у нас, гражданочка, серьезное, областного масштаба. Так ли я говорю, начальник? Вот видишь, хозяюшка, начальник головой машет: дескать, согласен… Я тебе прямо скажу, начальник у нас строгий, баловства не позволяет.
Свирин, старательно обметавший валенки, покачал головой.
— Сама видишь, хозяюшка, — подмигнул Гулин и первым вошел в избу. — Принимайте, люди добрые, незваных гостей!
Пахнуло горячим, застоялым запахом свежего хлеба, овчины, детских пеленок и еще чего-то знакомого, родного, повеявшего далекими воспоминаниями уюта, непритязательной мальчишеской радости. Посредине комнаты крепкий длинный стол на толстых ножках, вокруг скамейки; левую сторону комнаты занимает печь, выкрашенная подзелененной известкой, на трех стенах окна, между которыми в простенках висят портреты, репродукции, вырезанные из журналов. Пол сложен из толстых широких половиц яично-желтого цвета. В нарымских деревнях пол не моют, а скоблят широким острым ножиком, после чего он блестит, как навощенный. У стены, выходящей на улицу, скамейка, на ней притихшие и испуганные трое ребятишек в одинаковых синих рубахах. Над столом висит большая, красивая и, видимо, дорогая люстра, поблескивающая стеклянными подвесками. В левом углу маленький столик, заваленный книгами и тетрадями: здесь занимаются ребятишки.
Хозяин дома, мужчина в поношенной гимнастерке и ватных брюках, степенно поднялся навстречу:
— Бывайте гостями… Видел, видел, как Зинаида людей морозила…
Хозяин сдержанно улыбнулся серыми серьезными глазами. Был он невысок, но строен, подтянут и красив по-своему — неяркой красотой матового лица с хрящеватым носом, широким, синеватым от частого бритья подбородком. Смотрел он спокойно, углубленно, точно прислушиваясь к чему-то происходящему вне того мира, в котором он сейчас находился. Плавные движения его рук, тела, взгляд серых глаз вызвали у трактористов одинаковое чувство умиротворенности; таким же уютом и чистотой, как от дома, от веселой покладистой женщины, веяло от хозяина.
— Так прохаживайте, загостюйте, — пригласил хозяин трактористов, снова немного наклоняя голову. Они стояли у порога неподвижные и молчаливые. Поблагодарили:
— Спасибо! Мы пойдем! Снега б не натащить!
И снова чувство покоя, простой понятной радости охватило трактористов. Легко и радостно было видеть улыбку хозяина, следить за стремительными движениями молодой женщины, прислушиваться к шепоту ребятишек на скамейке — все это было родным, знакомым, близким каждому, словно давно, много лет назад они побывали в этом доме и долгие годы скучали по нем.
Свирин присел на порог, натужась, стащил с ног валенки, аккуратно сложил в них портянки и поставил в уголок к умывальнику. То же самое сделали и другие, оставшись в толстых шерстяных носках. Потом опять замерли на месте, ожидая вторичного приглашения хозяина, который зорко следил за гостями и не заставил ждать:
— Да и снимать бы пимов-то не надо, грязно в избе, ребятишки с утра понатоптали.
Молча выслушали это трактористы, украдкой покосились на хозяйку, ревниво и зорко оглядывавшую до блеска выскобленный пол, а ребятишки на скамейке опустили глаза на свои чистые босые ноги, давно потерявшие летний загар.
Свирин выступил вперед:
— Полы чистые, хозяин, а на пимах снег, мазут. Хозяйке лишняя работа.
— В такой пол смотреться можно, — весело проговорил Гулин.
Мягко ступая в шерстяных носках, трактористы прошли к столу. Хозяйка уже хлопотала — руки так и мелькали. На скатерти появилась жаровня с картошкой и мясом, соленые огурцы, одетые в тусклую пелену засола, грибы, капуста с яркими точечками брусники, сало, нарезанное толстыми ломтями, и любимое блюдо нарымчан — сырая мороженая стерлядь, разделенная на дольки, — чуш.
Чинно, в полном молчании расселись трактористы по местам и, словно по команде, оглянулись на ребятишек.
— Это чего же хозяева не садятся за стол? — спросил Свирин и, порывшись в кармане, достал горсть конфет в розовых просвечивающих бумажках. — Мы и угощение припасли.
— Гостям мешать будут. Народ беспокойный! — ответил хозяин как бы равнодушно.
Трактористы запротестовали:
— Как так: хозяева по лавкам, гости за столом?
— Непорядок, хозяин!
— Вали за стол, громодяне!
Этого только и ждали ребятишки — приглашения гостей, — как воробьи с ветки, спорхнули со скамейки, но расселись по своим местам тихо и так же чинно, как взрослые, сложили руки в коленях.
Вежливые улыбки застыли на лицах трактористов, радушно-хлебосольная — на лице хозяина. Наконец он обернулся к жене:
— В бутыли ничего не осталось? Она ответила словно мимоходом:
— Да посмотреть надо. Вроде бы оставалось…
Юркнула к печке и мигом брякнула на стол мутную четверть. Трактористы и бровью не повели, только запламенели глаза у братьев Захаренко, смешливо выпятил нижнюю губу Гулин. Хозяин разлил вино в стаканы, заботливо следя за тем, чтобы всем досталось поровну.
— Бывайте здоровы, товарищи трактористы!
Гости выпили. Зазвенели вилки.
Трактористы по очереди поддевали огромные куски капусты, звучно жевали. Словно не бывало усталости, бессонной ночи на качающемся тракторе. Хозяин первым полез в сковороду, за ним гости — начали таскать жирные куски мяса с картошкой. В комнате тишина. Только бренчат ложки о дно сковородки.
Когда аппетит был потушен, ложки стали двигаться медленнее, чаще замирать на весу. На сковороде оставались небольшие горки картошки без мяса — для приличия. Первым положил ложку Свирин, за ним братья Захаренко. По рукам пошла пачка «Беломорканала». Прикурив, хозяин начал разговор:
— Из Асино машины?
— Они самые. До. Зареченского леспромхоза идем…
Хозяин задумался, пуская дым, сочувственно покачал головой.
— Закат вчера нехороший был — сумеречный, зябкий. Не запуржило бы часом. Утром в хлев вышел — овцы жмутся друг к другу, гоню на улицу — не идут… Трактора-то новые?
— Только с завода.
— Эт-т-то хорошо. Дизеля к тому же…
Интересен, необычен разговор нарымских старожилов; он так же нетороплив и плавен, как длинные дымки папирос, как медленные и чинные движения собеседников. Велики паузы, многозначительны на первый взгляд ничего не значащие фразы, бесстрастны лица беседующих, напевен тон. Заезжему человеку без привычки трудно разговаривать с нарымчанином — не уловишь хода его мысли, потеряешь нить — пропало: говорит уже человек о другом и удивленно смотрит на пришельцев — неужели непонятно?
— Бывали в тех местах-то? — спросил хозяин у Гулина. Он с самого начала беседы чаще всего смотрел на него, обращался к нему.
— Карта есть! Не заблудимся, — ответил Гулин. — Ребята как на подбор! — Он широким движением обнял рядом сидевшего Сашку. — Правильно я говорю, тракторюга? Смотри, хозяин, ребята какие!
Сашка Замятин смутился, беспокойно задвигался под тяжелой и сильной рукой Гулина.
— Я ничего, — бормотал он. — Я как все!
— Вот именно! — подхватил Гулин. — Молодцы все! Боевой народ!
Трактористы улыбнулись искренней и веселой похвале Гулина, и еще больше смутился Сашка, увидев, как смотрят на него ребятишки — напряженно, с любопытством, как на человека из другого, интересного и непонятного им мира.
— Карта картой, — продолжал хозяин, — места надо знать. По карте и спутаться можно!
— Бывал я в этих местах, — сказал Свирин и тоже почему-то смутился. — Кедровский я… — Подумал мгновенье и спросил: — Ты, хозяин, не Демида ли Сопыряева сын?
— Он самый…
— А я Свирин буду, Федор…
Сомкнулись их взгляды, замерли на секунду, и оба облегченно вздохнули, узнав друг в друге один знаменитого на всю область охотника Илью Сопыряева, другой фронтового товарища отца Федора Свирина. Узнали, но ни капли не удивились: тесен мир нарымских старожилов, по имени-отчеству многие знают друг друга, связаны дальним родством, одной судьбой. И все чем-то неуловимым похожи друг на друга — то ли неторопливой веской речью, то ли уверенно-спокойными движениями, то ли характерами.
— Знаю, — ответил хозяин, кивнув головой жене, подошедшей к столу и с интересом смотревшей на Свирина. — Она вот дяде Истигнею племянницей приходится. Зинаида Анисимова в девках была.
— Ну, ну, — ответил Свирин и тоже с интересом посмотрел на Зинаиду Анисимову — родственницу по жене. — Истигней-то помер?
— В прошлом годе похоронили…
И все — больше ни словом не обмолвились они.
— Чего там в международном масштабе слыхать? Третий день газеты не получаем, — обратился хозяин к трактористам.
Водители переглянулись: а ну как не найдется знающего человека? Калимбеков незаметно толкнул Сашку ногой под столом, вращая глазами в сторону хозяина: «Давай, Сашка, объясняй», — но Сашка и рта разинуть не может, сидит смущенный неожиданной похвалой Гулина. Тогда младший Захаренко торопливо оглянулся на брата, быстро смял папироску в пальцах, откашлялся:
— На Ближнем и Среднем Востоке пока без перемен. — Младший Захаренко говорил, взмахивая рукой, лекторским голосом, словно стоял на трибуне перед сотнями людей, и тон у него был уверенный, знающий. — В Сирии мирно. В Египте Насер проводит политику. Ну, что касается ООН — брехня идет о разоружении. Американцы на старой кобыле до рая ехать собираются. Да не подохла бы кобыла, вот о чем балачка!
Благодарно, весело захохотали трактористы, победно смотрели на хозяина — знай наших! Хозяин смеялся солидно, сдержанно, а ребятишки взвизгивали; прикрывшись фартуком, хохотала молодая хозяйка. Старший Захаренко озабоченно чесал за ухом.
Пришла пора двигаться в путь.
— За угощение большое спасибо! Вам, хозяин, вам, хозяюшка! — Трактористы по очереди пожимали руки хозяевам, не пропустив и ребятишек, которые протягивали сложенные лодочкой пальцы.
Хозяин вышел проводить гостей, накинув на плечи полушубок, но хозяйка крикнула вслед:
— К тракторам пойди! Воды там принести или еще чего. Вон и ведра возьми.
Хозяин послушно вернулся в дом и вскоре вышел с двумя ведрами, подпоясанный красным поясом, стройный, подтянутый. Он помог натаскать воды, завести машины, очистить гусеницы от путаницы хвороста и веток. Потом они отошли со Свириным в сторону и долго разговаривали, рисуя на снегу хворостиной карту водораздела. Свирин кивал головой, задавал вопросы, а потом слушал хозяина, который озабоченно показывал пальцем на северный край неба — ясный, прозрачный и солнечный. Его лицо было встревоженно. Свирин умоляюще сложил руки на груди, но хозяин помо