Головная машина остановилась. Свирин вышел из кабины, побрел вперед по дороге, с трудом вытаскивая ноги из раскисшего снега. Дорога, узкая пешеходная тропа, вдруг оборвалась, и Свирин оказался на берегу таежной реки. Он узнал ее – Кедровка. Это спокойная и неширокая река, по которой в половодье завозят на север машины, товары, продукты. Кедровка извилиста; им придется несколько раз пересекать ее на своем пути. Свирин спустился под невысокий яр. Долго стоял, вглядываясь в серую расхлябь снега, в тьму противоположного берега. Сверху с лязгом спускались тракторы.
– Ну как?
– Надо пробовать, – ответил Свирин, – принесите-ка лом.
Забросив лом на плечо, Свирин стал спускаться к реке, на лед, покрытый глубоким снегом. Остановился, ногой прокопал в снегу небольшую ямку, звоном отдался первый удар. Лом завяз, словно в мерзлой земле. С трудом вытащив его, Свирин ударил еще раз и бил до тех пор, пока острие сантиметров на десять не ушло в лед. Дальше бить не стал – лед толст, крепок. «Это хорошо, это дело», – подумал он, успокаиваясь. Если в Кедровке, со дна которой било много теплых ключей, лед лежит толстым покровом, беспокоиться нечего – крепко лежит он на малых речушках, быстрых и прихотливых.
Веселым вернулся Свирин к трактористам:
– Крепкий лед, поехали!
Головная машина, качнувшись, встала лапами гусеницы на торосистую поверхность реки, секунду помедлила на месте, точно раздумывая, двигаться ли дальше, потом мигнула фарами, лязгнула металлом и медленно пошла вперед. Два других трактора, присмиревшие, затихшие, косолапо расставив гусеницы, ждали. Метр за метром движется вперед тяжелый трактор. В свете фар – грязное, непонятное пятно. Свирин разглядывает его, подает трактор налево. Машина послушно поворачивает, но на пути снова такое же грязно-серое нагромождение: вздыбившийся торос. Видны обдутые ветром ледяные бока, загнувшаяся острая верхушка.
– Давай прямо, – говорит Гулин. – Не обойти! Свирин качает головой: это опасно!
– Надо искать обход, – говорит Свирин и выключает сцепление.
Проход между торосами слева, и трактор идет дальше, сделав небольшую петлю. Противоположный-"берег уже близок; свет фар освещает стену тальника, которая похожа на декорации, так неправдоподобно равны, подобраны деревья. Потом Свирин три раза выключает и включает задний сигнальный фонарь. Следующая машина спускается на лед, идет по проложенному следу. За ней третья.
– Ну вот, перешли! – говорит Гулин, закручивая папироску. – А ты, дурочка, боялась!
– Одну перешли, это верно, – охотно отвечает Свирин, – да вот беда: их впереди еще пятнадцать…
Гулин смотрит на него, расширив глаза, и вдруг начинает оглушительно смеяться, мотает головой:
– Неужели пятнадцать, начальник, да не может быть!
Смеется разными голосами – то тонким, то вдруг басом, и Свирин не выдерживает: смеется тоже. Смеется он негромко и как-то неловко, а лицо становится старым, некрасивым. Он не умеет смеяться. А Гулин все не может остановиться и хохочет уже взахлеб, немного неровно и словно нарочно.
– Так, значит, пятнадцать, – повторяет он. – Ну, насмешил ты меня, начальник. – И, бросив догоревшую папиросу, прикуривает другую.
Гулин и сам не знает того, что смех, торопливые затяжки крепким табаком – нервная реакция на томительные секунды ожидания: не затрещит ли лед под гусеницами, не вздохнет ли глухо река, раскрывая под трактором холодную темень воды? Но чувствует Гулин – пальцы вздрагивают, и он прячет руку, прижимает ее к коленке неосознанным движением.
– Пятнадцать, пятнадцать… – говорит задумчиво Свирин, застегивая телогрейку и опуская уши шапки. – Утром пойдем через Улу-Гай.
Утром так утром! Гулин смотрит па часы, собирается спать. Под мерные выхлопы, поскрипывание рессор он думает о пятнадцати речушках. Плывут мысли, путаются, в теплом тумане голова, в глазах – синие, зеленые круги. Они наматываются друг на друга, сцепляются, как у фокусника в цирке; иногда отчетливое, почти ясное изображение действительности. Потом сон… Блестящая, промытая снегом гусеница со звоном рвется, быстро разматывается с катков и все тянется и тянется вдаль; бесконечна эта гусеница, как время манит к себе, зовет она Гулина. И он с бьющимся сердцем идет по ней навстречу улыбающимся людям в светлой одежде. «Вот он!» – кричат люди и бросаются к Гулину, и их так много, что не видно конца шествию. «Это он, он!» – кричат люди, раскрыв от безумной радости рты. Но странно: они никак не могут забраться на гусеницу, по которой легко и свободно идет Гулин. И он смеется: гусеница лежит на самой земле, как не поймут этого люди! Потом все исчезает, и он видит глаза точно такие, как у хозяйки дома. Эти глаза принадлежат ему. «Почему одни глаза?» – думает он и летит прямо в расширенные зрачки, стараясь ухватиться руками за воздух, который густ и тяжел, как вода…
Гулин просыпается и сразу же забывает сон, только в груди что-то тревожно вздрагивает. Ему холодно, он кутается в тулуп, но слышит голос Свирина, далекий, тихий:
– Подходим к Улу-Гаю.
Последние слова Гулин еле слышит, он снова начинает засыпать, и Свирин трясет его за плечо: вставай, вставай! Окончательно проснувшись, Гулин видит лицо Свирина, склонившееся над ним. Усталое, посеревшее лицо.
– Вставай, Гулин, Улу-Гай…
8
Улу-Гай – небольшая речушка, приток Чулыма, но когда тракторы подошли к ней, Свирин не узнал Улу-Гая.
Насколько хватает глаз тянется пористый, набухший влагой лед – наледь – месиво из снега и воды, зыбкое и хрупкое. В нарымских речушках, где теплые ключи бьют вверх фонтанами, это не редкость: долгие дни мертво и недвижно лежит снег на реке, таким толстым слоем покроет ее, что и не верится, была ли река? Но вот на поверхности вдруг появится серое губчатое пятно, ширится, расплывается; потом из него забьет маленький бурунчик воды – чистой, прозрачной, и пойдет вода по реке во все стороны. Ночью грянет мороз, скует воду, и наутро хоть каток па реке устраивай. Но фонтанчик не сдается: чуть оттепель, опять ударит вверх и гонит воду по льдистой поверхности. Слой за слоем наращивается лед, захватывает метр за метром, река ширится, растет. И дивишься порой: не речушка была – ручеек маленький, а теперь метров на двести в ширину лежит лед, покрытый тонкой пеленой вчерашнего снега.
– Свежая наледь! – сказал Свирин, оглядев реку. – Вечером прошла.
Подошли братья Захаренко, посмотрели на Улу-Гай сонными глазами. Старший, широко зевнув, предложил:
– Закусить надо. В обед будет сутки, как не ели.
И только сейчас трактористы почувствовали, что проголодались. Сашка Замятин проглотил загустевшую слюну. Вчера в гостях Сашка ел мало, стеснялся загребать с тарелки большие жирные куски и уже вечером хотел есть, но Калимбеков словно забыл о еде, камнем сидел за управлением. Потом пошли через Кедровку, и о еде забылось. У Сашки заныло под ложечкой при воспоминании о тугой котомке, в которую мать понатолкала сала, пряников, конфет, халвы, холодного мяса, белого домашнего хлеба.
– На той стороне порубаем! – сказал Гулин. – Ты, Захаренко, дурака не валяй. Гляди, ребята, у него изо рта кусок сала торчит.
Трактористы опешили. Калимбеков придвинулся к старшему брату и схватился за бока: действительно, Захаренко что-то торопливо дожевывал, прикрыв рот ладонью.
– Правда, сало! – изумленно воскликнул Калимбеков. – Настоящее сало!
И раскатился по берегам Улу-Гая неправдоподобно громкий хохот здоровых мужичьих глоток. Сашка – так тот упал на снег и катался заливаясь. Трактористы хохотали и добродушно ругались: «Ну и Захаренко, жрет сало и еще завтракать собирается. Ну чудило, ну отмочил этот Захаренко!»
– Ладно, друзья-товарищи, – сказал наконец Свирин. – Давай вперед!
Забыл Сашка о голоде, окинул любовным взглядом лихую фигуру Гулина, бросился к трактору, уселся на водительское место, крепко сжав в руках рычаги управления. Калимбеков, заглянув в кабину, замотал головой, замахал руками:
– Место тяжелое. Дай я поведу, Сашка!
Сашка упрямо сжал губы.
– Я поведу, дядя Рахим! Моя очередь! – И, торопясь, стал доказывать: – Вы ночью три часа подряд вели. Через Кедровку тоже вы, а я – сиди? Неправильно это! Я тракторист…
Но уже пошла вперед головная машина. Сашка перевел сцепление, дал газ. Калимбеков откинулся в угол. Ишь какой сердитый мальчишка! Вцепился в ручки, как клещ, косит глазом на Калимбекова. Аи, какой сердитый мальчишка!
Сашка остановил трактор у кромки дымящейся наледи: на головной машине вспыхнул и погас задний сигнал: стойте! Переваливаясь на гусеницах, головной трактор осторожно пошел по льду, за ним оставался ребристый след, медленно наполняющийся водой. Потом машина начала валиться налево, гусеница глубоко ушла в наледь, из-под нее летели брызги воды и комочки смятого льда. «Дают полный газ, – подумал Сашка, сообразив, что трактористы решили пройти опасное место на высокой скорости. – Это, наверное, Гулин!»
– Буксует! – прошептал Калимбеков. – Аи, плохо, очень плохо!
Головной трактор еще больше наклонился, под наледь ушла почти половина гусеницы. Прошло мгновенье, и стала оседать вторая гусеница – машину словно засасывало в трясину. Она опускалась все ниже и ниже.
– Эй-эй! – испуганно крикнул Сашка и невольно закрыл глаза.
– Смотри, Сашка, не кричи! – схватил за плечи Калимбеков.
Сашка медленно открыл глаза и увидел головной трактор, стоящий вдоль реки. Он еще поворачивался на месте, затем рванулся вперед и пошел, разбрызгивая воду.
– Молодца! Сообразил! Боком пошел!
Головной трактор уже поднимался па противоположный берег.
– Давай! – сам себе сказал Сашка и рванул с места машину.
Он вывел ее на реку, сделал рывок и, набрав скорость, включил самую быструю шестерню сцепления. Машина зло загудела, вибрируя металлическим корпусом, жадно захватывая гусеницами промытое пространство наледи. Перед глазами Сашки качается серая поверхность реки и следы на ней – рваные, наполненные водой.