— Из Лондона, хм-м… — пробурчал он.
Уважаемые мистер и миссис Банстед!
Сообщаем, что школа Гафин для трудновоспитуемых подростков имеет возможность принять вашего сына Уэйна в число учеников. Начало учебного года — 15 августа. Мы специализируемся на коррекции поведения трудных подростков и уже много лет добиваемся высоких результатов. Особо отметим, что все наши воспитатели — бывшие выпускники школы Гафин, знающие проблемы молодежи гораздо глубже, нежели преподаватели обычных школ,
— прочитал мой старикан.
Это заведение показалось мне еще гаже, чем Мидлсбро: я представил, как кучка слюнявых педиков заставляет нас изливать душу друг перед дружкой.
Наша школа — самое маленькое учреждение подобного типа в стране. Одновременно в школе обучается не более двадцати человек, что позволяет уделять больше времени и внимания каждому подростку.
Вероятно, вам предлагали места и в других учебных заведениях, однако еще раз хотим обратить ваше внимание на тот факт, что мы специализируемся на перевоспитании проблемных подростков и выбрали вашего сына из более чем пятисот кандидатур, поскольку искренне убеждены, что сможем помочь Уэйну изменить его жизнь к лучшему.
Школа Гафин финансируется из частных фондов, а также имеет поддержку со стороны государства, поэтому обучение совершенно бесплатное. Среди прочего, у нас не практикуются так называемые «скрытые» виды платежей, о необходимости которых в большинстве учебных заведений вам сообщат лишь после того, как вы запишете туда своего ребенка. С нетерпением ожидаем встречи с вами и особенно с Ушном.
— Что еще за скрытые платежи? — всполошилась мама. — В Мидлсбро ни о чем подобном не говорили!
— Пожалуй, я позвоню этому мистеру Грегсону, — объявил папаша и пошлепал к телефону.
— Но ведь мы уже оформили бумаги Уэйна в Мидлсбро, — напомнила родительница.
— Если местные умники решили выбить из меня лишние денежки, этот номер у них не пройдет!
— Кроме того, если Гафин — лучшая школа в стране, Уэйна стоило бы туда записать, — подала голос сестрица.
— Что? А, ну да, конечно, — согласился папаша.
— А мое мнение кого-нибудь интересует? — наконец не выдержал я, на что последовало единодушное:
— Нет!
3. Маневры Грегсона
Три дня спустя я сидел перед кабинетом Джона Грегсона (верней, мистера Грегсона, как мне было велено его называть) и развязно болтал ногами, чтобы подействовать на нервы сидящей напротив секретарше, пока старый козел, в чьем доме я жил, общался с самим мистером Какашкой.
Не знаю точно, что там лепил папаша, наверняка что-нибудь вроде: «Не стесняйтесь лупить этого засранца, мы не станем поднимать шума», а Грегсон предпринимал попытки изучить генофонд семейки Банстед с обеих сторон.
— Конфетку хочешь? — секретарша устремила на меня ледяной взгляд.
— Ага, кидайте.
— Прекрати раскачивать ногами и получишь конфету, — предложила она сделку.
— Не пойдет, — ухмыльнулся я и продолжил свою забаву, довольный тем, что сумел вызвать раздражение секретарши.
— А если я покажу тебе грудь, прекратишь?
Мои ноги замерли в воздухе.
— Чего?
Несколько секунд я молча таращился на тетеньку за столом, в то время как мой мозг проводил скоростную проверку системы на предмет исправности слуха, но прежде чем я успел что-либо ответить, дверь в кабинет открылась, и выкатились мои предки, не переставая пожимать руку Грегсону.
— Отлично, отлично, — как заведенный, повторял отец.
— Было очень приятно познакомиться, — вторила ему мамаша.
Я, однако, в этот обмен любезностями особо не вникал, поскольку в полном смятении продолжал глазеть на секретаршу и ее бюст.
— Если вы согласитесь подождать минутку, пока я поговорю с Уэйном, мисс Говард непременно предложит вам чаю. Не так ли, мисс Говард?
Мисс Говард встала и грациозно обогнула стол, чтобы выполнить распоряжение, а Грегсон пальцем поманил меня к себе в кабинет.
— Согласен, Уэйн?
— Лично я — да, даже если вы против, — двусмысленно отозвался я, и мисс Говард одарила меня короткой улыбкой, после чего развернулась на каблуках и вышла за чайником.
Грегсон закрыл за мной дверь и жестом указал на стул напротив своего стола. Я все еще пребывал в легком шоке, поэтому занял предложенное место, не отпустив ни одной остроты.
— Ну что ж, Уэйн, — начал Грегсон, копаясь в бумагах и изображая улыбку, — для начала расскажи, как твои дела.
— Да так, ничего — уклончиво ответил я.
— Я довольно долго беседовал с твоими родителями, и мне стало ясно, что они — полные кретины.
— Что? — потрясенно переспросил я, во второй раз совершенно выбитый из колеи. — Что вы сказали?
— Ладно, не делай вид, что не понял. Сам ведь знаешь, твои папаша с мамашей — придурки. Уже через пять минут разговора мне захотелось плеснуть в них кофейной гущей.
— Что? — пискнул я ультразвуком, расслышать который могли бы только собаки.
— Да все они тут такие, но твои — просто нечто. Ужас. — Грегсон брезгливо поморщился, а потом состроил глупую рожу и прокрякал: — Мой мальчик совсем запутался, ему нужна помощь. Бедный мой ангелок! Тьфу, что за идиоты!.. Курить будешь? — Он вытащил пачку «Бенсона» и протянул мне сигарету.
— Что? Я не…
— А мамуля, пожалуй, в молодости была хорошенькой. Интересно, что она нашла в твоем папаше? Большой член, наверное. Хотя с виду старичок мелковат.
— Эй, эй, полегче, черт побери! Вы не имеете права говорить такие вещи! — В негодовании я подпрыгнул на стуле.
Грегсон расплылся в довольной улыбке.
— Итак, мы выяснили, что твои родители тебе все-таки небезразличны и ты испытываешь к ним определенные чувства. Превосходно. — Директор затушил окурок и что-то записал в моем личном деле.
— Ничего не понимаю. О чем это вы? — спросил я.
Напустив на себя ученый вид, Грегсон объяснил, что он просто проверял, связано ли мое поведение с желанием досадить родителям или же у меня иные мотивы.
— Если бы ты поддержал мои оскорбления в адрес отца с матерью, я бы сделал вывод, что цель всех твоих выходок — привлечь их внимание, и порекомендовал бы обратиться к услугам семейного психолога. Так как ты встал на защиту родителей, можно предположить, что причины твоего антисоциального поведения кроются в ином, и в данном случае мы сможем тебе помочь, поскольку это профильная задача нашего заведения, — закончил Грегсон, наконец-то показав себя высоколобым педиком, которого я и ожидал увидеть. — Ну, расскажешь что-нибудь о себе?
— Что, например?
— Например, почему ты воруешь.
— А вы почему? — Я ловко перевел игру на чужую половину поля.
— Потому что мне нравится брать вещи и не платить за них, — невозмутимо ответил директор.
Я недоверчиво фыркнул.
— А еще я люблю смываться с краденым, быть хитрее других, всегда смеяться последним.
Я понял, что этот тип — настоящий проныра, и с ним надо ухо держать востро.
— Большинство людей — простофили и дураки, которые изо дня в день, неделю за неделей таскаются на ненавистную им работу. Зачем? Прозябать в серости, неизвестности, скуке!?. Гораздо интереснее выделиться из толпы и показать всем, насколько ты крут.
— А разве это правильно? — осторожно спросил я. Судя по всему, самомнение у Грегсона было хоть куда, но пока что я решил придержать эту мысль.
— Не знаю. А ты как думаешь, это правильно?
— Что именно? То, что вы хотите всем доказать свою крутизну?
— А разве мы все не хотим того же самого?
— Ну-у… По-моему, чем больше будешь выставляться, тем скорее тебя сцапают, — довольно дерзко ответил я.
Грегсон покивал и добавил запись в моем деле.
— Что вы пишете? — поинтересовался я.
— Не твое дело, — буркнул он, не поднимая глаз.
— Вот именно что мое, да еще личное. И пишете вы про меня, а не про кого-то другого.
— С чего ты взял? — Директор поднял глаза.
— У вас на столе лежит мое личное дело, и ваши записи — про меня.
Грегсон лишь хмыкнул.
— Считаешь себя умником… как там тебя зовут? Уэйн? — Он продолжил что-то царапать.
Я сидел, совершенно сбитый с толку переменчивой реакцией директора, и размышлял, что из этого представления игра, а что — искренняя неприязнь ко мне. Наконец Грегсон закончил писать и закрыл папку. Он сунул ручку в верхний карман пиджака и откинулся в кресле, потом развернулся к окну и сквозь щели в жалюзи принялся разглядывать крошечную автостоянку.
— Куда вы смотрите? — спросил я через какое-то время.
— Никуда, — бесстрастно ответил Грегсон.
Мы просидели в полном молчании добрых пару минут, после чего я поинтересовался, могу ли идти.
— Куда? — в свою очередь задал вопрос Грегсон.
— Ну, идти. В смысле, домой. Отсюда. Куда угодно.
— В Мидлсбро, что ли? — Только теперь он опять повернулся ко мне.
Я промолчал, предугадав очередной подвох.
— Знаешь, чем занимаются в Мидлсбро? — спросил Грегсон, поняв, что ответа от меня ему не дождаться.
Я едва заметно качнул головой.
— Муштрой. У-у, это быстро приводит в чувство. «Налево! Направо! Встать у кроватей, говнюки!» Каждый вечер ледяной душ во дворе и брюссельская капуста на ужин, — злорадно заключил Грегсон. — Кроме того, там полно педрил. Почти все ребята, которые туда попадают, превращаются в чьих-нибудь «подружек». А те, кто не желает присоединиться к большинству по собственной воле… делают то же самое через силу. Избежать общей участи не удается никому.
Это стало последней каплей. Не знаю каким образом, но у Грегсона получилось всего в нескольких коротких фразах материализовать самые страшные мои кошмары — особенно насчет брюссельской капусты. По спине у меня пробежал холодок, и я ощутил непреодолимое желание спрятаться под ближайшей кроватью. Должно быть, мистер Какашка все прочел по моему лицу, поскольку довольно долго наслаждался моим выражением, откинувшись на спинку кресла.