Ритмично заламывая руки с-образным обручем,
Отрываешься, как артистка, в браваде гладкой.
Не траться – я все равно окажусь сильнее.
Не культуристка, впрочем, – бывшая акробатка.
Успокойся, я тоже по факту умею врать.
Никому ни слова об этом больше.
На каждом миллиметре заканчивается кровать,
И ты уезжаешь. Куда на этот раз – Чехия? Польша?
Какая мне разница. Орать на меня не смей.
И даже звонить не стоит – в танцующем жесте
Прими как данность: что только одной ей
Доступна опция гладить меня против шерсти.
Уточки (мне 22)
Она сводит меня с ума.
Расстреливает из-под ресниц,
как из арбалета.
На каждой влажной выемке
глухой укус.
Культурного шока: оперы и балета
мало, чтобы играть в маркиз.
Она скоро войдет во вкус —
на брудершафт разделили
сухое и крепкое лето,
наматывая нерв на нерв
в кривую атласных бус.
Она убивает меня словами,
я лишь прикрываю живот,
не так уж больно согласная Н
в солнечное сплетение.
В немую гримасу сложился
греческий рот.
Прости, что не пригласила
на день рождения
«я никогда тебя не прощу – это все…»
я никогда тебя не прощу – это всё,
что я знаю про будущее и нас.
Этой зимой я хотела быть карасем,
из которого выдирают снасть.
Нет ничего, что избавит меня от боли,
от неверия, ревности, в общем, забит багажник,
и это последний ненужный сезон контроля
за тем, что казалось важным.
В океане спокойно, и воет в ногах песок,
мой друг звонит мне по-нашему в восемь-меццо,
в окошке мелькают пальмы, а я носок
ищу под кроватью, никак не могу согреться.
Да, тут всё не так, по-другому совсем. Ну что ты,
это же тема для целой научной лекции —
тятя, наши сети притащат нам идиота
все равно – никуда не деться.
«где-то возле шести облака утекают к западу…»
где-то возле шести облака утекают к западу,
я не спала: руками по воздуху шарила,
искала тебя, хотела тебе расшарить
и всему – заодно – голубому земному шару —
нежность внезапную
и с каждой минутой мне пишется все нежней:
ты спишь в проходной и, наверно, парадной зале,
на улице метлы пляшут, скрипят педали,
ну шесть же утра: лежали б себе и спали,
но город полон солнечных батарей
во сне мы смеялись, да так, что свело скулу,
что это значит – ответит мой внутренний сонник,
а он говорит: влезай-ка на подоконник,
открывай шпингалеты, впускай светлячков-разбойников
разбегаться по кухонному столу
Сын
И нет, чтобы Он не нашел на меня ребра —
но окна открыты, грифель визглив и наточен.
Стоит закрыть глаза: прожигает точкой —
родинка где-то внутри твоего бедра.
Память такая стойкая: монохром.
Ты улыбаешься, вена скользит по горлу —
вдох или выдох. Вот мы идем по городу,
ты держишь шумные волосы надо лбом.
Здесь кислый привкус вина, сладкий шелест платья;
книжку читаем вслух до самого вечера.
Вот еще маленький шрам на твоем предплечье —
кажется, от ожога. Хочется целовать.
Вот пахнет солнцем, хлебом и ленью – сразу,
небо сжимается в спазмах грозы монотонной,
ступни твои растают в моих ладонях,
глаз не могу отвести от твоих коленей.
И глаз – от глаз.
И нет – так не может закончиться этот стаж:
рейсом на альбион, полароидной пленкой,
и моего ребра хватило бы на ребенка,
и твоего. Но мы вместе ему читали, и значит – наш.
СПб
Таков мой город зимой:
острые словечки льда сломанного
на Обводном,
ругань ветра сиплого…
Не подскажете, как пройти в Капеллу?
Прямо, до поворота, а там —
налево. Спасибо!
С Невского —
два оборота кольца
до моего (маршрут от Новаторов).
А мне уже хрипло,
даже после глинтвейна,
И липкими лужами площади
испещрены, как экваторами.
Дама в метро в шубе каракулевой
заняла два места с букетом
на эскалаторе —
такая нагрузка.
Не подскажете, где Аврора?
Пожалуйста: вдоль по набережной.
Катастрофа: не попасть в Русский.
Понаехали. А там Врубель.
Но сейчас все к культуре тянутся,
Билеты только в цирк. А он что же —
не искусство?
Зубрами дома встали новые. До чего
нескладно:
здесь, конечно же, тоже что-то
построят. Со львами, к примеру.
Или рисованными атлантами.
Рыбный день
I
А если бы снег и дождь,
а если бы зиму вспять,
вернуть нелюбовь и бред,
смогли бы меня понять?
А если бы ветер, ночь,
если бы все – назад?
И месяцы эти – прочь,
и песни все эти – в сад!
А если бы этот день,
а если бы слово – вслед?
А если я – шмыг – в тень,
вы бы зажгли свет?
II
Я б отказалась без тени сомнения
от всех до единого воскресений.
От всех до единого дней недели,
в которых вас нет —
они мне надоели.
Я б отказалась от всех сред,
где есть вы, а меня – нет.
Я б отказалась от всех выходных,
и, задыхаясь от труб выхлопных,
ехала б, ехала вам навстречу,
когда бы я знала, что время лечит.
III
Загорели в черный цвет руки.
А на небе в пять цветов – дуги.
И под солнцем жжет огонь. Пусть
разрывает сердце – вон! – грудь.
Я не ведала – ещё —
как счастье слепит.
А любовь вылечит —
детский лепет.
IV
Срывайте злость свою на красках
каменных,
на серых стенах города.
Вы тоже были есть и будете —
горды и молоды.
И я оставлю вас себе
на память долгую.
И помнить каждый ваш
шалфей —
мой долг.
V
Поздний вечер —
во все грани свет.
И ларёк закрыт —
газет нет.
А в метро полным-полно
душ.
Вот жена, а рядом с ней —
муж.
И смешались запахи духов,
и обрывки разбежались снов.
И случайно —
не на той линии
подарил он ей одну
лилию.
А народу в этом городе
тьма.
Он ей тянет сквозь толпу:
на!
А в вагоне вдруг погас
свет.
И меня уже в толпе
нет.
VI
Ветер рвался как перед дождем в окна,
завывал по проводам волком.
Ветер ветки заносил в воду.
(Это будет не про нас – про погоду.)
Я пишу, а отнесет ветер.
Он лохматый, словно твой сеттер.
Я лохматый, словно твой пес.
Посмотри, что я тебе принес.
207
Ее пальцы ударились
в щеки мои
с разбегу.
От нечего делать.
Я попросила: перчатки сними.
И тоже потом разделась.
И тонкие копчики
наших зонтов
касались друг друга
веерно.
Я резала пальцы
о тонкий стан
стального предчувствия
ветра.
И бусы надежд
сжали сердце мое,
и я попросила: останься…
Она брови выгнула,
как сирконфлекс,
одернув меня,
как ранец.
И руки мои – с ее плеч
долой
летели до самого неба.
И пряталась сонно в берлогу
зима,
царапая спину о вербу.
И зону ее эрогенного
слуха
я молча ласкала словарным
запасом.
До самых последних желтеющих
пор,
до самой рябины красной.
Красное нефильтрованное
Расстояние рельсы точит.
Пять минут – и уже Бологое.
Неизбежные семь часов
пятиуровневым матом крою.
Из Парижа все валят в Ниццу —
каждый вечер от клаустрофобии
из столицы бегут в провинцию,
разделившись на Гуда и Робина.
Я – напротив. Из Балтики в красное.
Погулять по пижонской площади,
от осеннего ветра морщиться,
размечтавшись о двоеженстве.
На два города незамеченной
проложить все свои маршруты.
Чтоб прослыть от макушки до пяток
членом общества обэриутов —
эпатировать каждый дворик
интеллектом и нецензурщиной.
Поиграть в стиле ню натурщицей,
доморощенной, неотпущенной.
И записки на двух коленках,
продолжая строку по бедрам,
на рецензии сдаю в beer-пабах.
Жаль, что я не Лотрек, не Пабло.
И обратно – ступени улиц,
разделительные полосы в ямочках.
В пятикомнатных люксах
белое – литрами, из стаканчиков.
эсэмески, магниты, роуминг,
фразы глупые: «время лечит».
Собираю пазл из фигур неправильных:
мои руки. Твои плечи.
Вечером, в вертепе проводниц
поражаюсь сама своему
красноречию. Я целую тебя
через призму лиц,
по прибытии также