Спокойной ночи.
Último
И я, наверное, зря ее тяну в эти тексты,
слова остреют, царапают, как наждак.
С ней все кажется терпче; она – дорогие специи,
хотя, если присмотреться: съедобно и так.
Эта инфекция в меня вселилась и жгла,
ее SMS то свинцовое сверло, то патока;
еще минуту назад я жила тем, что их ждала —
щекой засыпала в облаке стекловаты.
Это в последний раз меня рвет словами, ломает
костьми,
играет настойчиво в песнях по радио
о том, как она улыбается, и не спастись,
и какая там льется бронза у нее под платьем.
Это в последний раз я кручусь с боку на бок,
набиваю подушку слезами, волчком ворочаюсь.
Она крошит меня голубям, отдает собакам,
и по привычке еще читается в этих строчках.
Февраль, 27
Она еще не была никем.
Шкафы ловили ее углами.
Ласкали тысячами свечей
дневные лампы. А я шарфами
лечила шейные позвонки.
Они трещали от взгляда
в спину. Мой новый ангел
уже трубил. И снег неглаженным
палантином
толкал декабрь на эшафот.
К концу дымилось и трубы пели.
А у меня все наоборот: танцуют
яркие акварели
Ее глаза – ярче всех витрин
ласкали тысячи лиц иных.
Она уже оказалась всем.
А я – ничем. И удар под дых —
зиме назло я учу слова
и молчу о ней. А пришить бы так —
немного неба на два стежка —
к пологой крыше ее зонта.
Второй фронт
Пишу вам, мой ангел, пишу вам, едва дыша,
тут расстреливают SMS из-за каждой бойницы.
Если и дальше так будет крошиться душа,
затягиваясь под горлом, как будто шарф,
не хватит хосписов, санаториев и больниц.
Вы поймите, мои орудия ее бастионам, увы, не чета,
мы еле справляемся всеми литыми наречиями.
Но туманом слепит глаза, и уже не понять ни черта,
и каждая горизонтальная ось мне почти черта,
и делать здесь больше особенно не с кем и нечего.
Иногда так в воздухе холодно, что аж коробит,
онемеешь, напьешься сидра, намажешь йодом
плечи, руки, и вроде бы крепче остов.
Она не какая-нибудь баронесса, не выше ростом,
но я не могу ее, хоть убей, выдыхать из ребер.
Hat verloren
Остановите здесь. Я хочу сойти. Вырвите проводки.
Нас сшивали исчезающим операционным швом.
Твои звонки не дойдут – частоколом стоят гудки.
Останется голос: абонент ушел,
да и тот через час охрипнет, как накричится.
Это мои рубежи, границы, мой новый левел,
выбор за тем, кто тебя растреплет, потом пригладит,
кто научил тебя так отличать от плевел
зерна; носить вот такие платья,
и приходить к нему, выжигая глаза мне?
Остановите: лимит истрачен, забор огранен,
руки – так ровно сложенные под пистолет.
По инерции дам телеграмму: тебе удачи,
а у меня тут на завтра выигрышный билет
в прачечную, где отстирывают память.
Письмо в визовый центр Великобритании
Здравствуйте, уважаемый секретарь генерального консульства,
мне так необходимо попасть в Великобританию,
я много читала про Темзу, Биг Бен, и английский учила
с пятого класса, правда безрезультатно.
Здравствуйте, уважаемые сотрудники визовой службы
этого же генерального консульства,
мне очень нужно попасть в Великобританию,
книги вашей писательницы Джанет Уинтерсон —
по мне, вроде Библии,
а еще у меня есть собрание сочинений Диккенса.
Здравствуйте, генеральный консул генерального консульства,
мои карты дерьмо, я – пас, как писал еще Бродский,
но мне очень надо попасть в Великобританию,
я ношу ваш флаг на кедах, а в четвертом классе
я прочла «Затерянный мир» Конан Дойла.
Здравствуйте, королева английская, Елизавета Петровна,
хотя Петровна – это моя соседка по лестничной клетке,
мне очень нужно попасть в Великобританию,
я не буду падать вдребезги на Тауэрский.
Здравствуйте, граждане Объединенного Королевства,
помогите, чем можете, а лучше попасть в Великобританию,
я ведь люблю доктора Хауса за Хью Лори,
и Стивена Фрая, и Льюиса Кэрролла, и Эми Вайнхаус,
и еще одного человека – с российским паспортом —
я люблю больше всех
вышеозначенных.
«Всю ночь тошнило стихаими, трясло стихами…»
Всю ночь тошнило стихами, трясло стихами,
неустойчивы стрелки кранов и грозовые фронты.
Я такая маленькая, а карета у ней лихая:
через две минуты останется размытый контур.
Она – Мэри Поппинс и I-330 – венозная кровь,
а я, как Щелкунчик, как Пеппи с цветным чулком,
её голос, как джаз или вихрь льняных снегов,
мой звук, как мой шаг – отбойник под каблуком.
Вот так и запишем: проигран последний бой,
я жду, когда боль напляшется перед сиестой.
Господи, ты же мог ее сделать моей сестрой,
чтобы я любила ее и не хотела инцеста.
Моби
Никаких новостей и цветных чернил,
все те же дебри и те же дроби.
Жаль, что никто меня не любил,
кроме прирученной кошки Моби.
Жаль, что никто меня не заметил,
а так – царапали оболочку
сердечной мышцы; позвоночный вертел,
олицетворяющий когтеточку.
И вот грызу свой роял канин,
в холке чернею и вою койотом,
и каждый день я опять плюс один
к мурчащим имя твое.
Одна ода
Я люблю в ней все, такой тренажер для сердца.
Ее карты всегда океанисты, мне нечем крыть,
в ее голосе тональностей под сорок герц,
ей холодно в мае, она не умеет греться,
хотя я уверена: ей просто страшно остыть.
Она обжигает и бьет под все двести двадцать,
прислушивается к показаниям своего барометра,
это как способ самоубийства – пообниматься,
она так любит, что ни с одним не сумела расстаться,
чтобы вот раз – и нету, и стерла номер.
В ее руках плавится сталь, взрывается динамит,
она экономит на личных границах, разделяет словом,
она может так смотреть, что внутри все дотла сгорит,
она нежнее шелка, притягивает, как магнит,
а потом заботится: аккуратнее, не разбей голову.
У нее есть два ужасно смекалистых продолжения,
она решила быть сильной, хотя никто ее не просил,
она мастер ассоциаций и предложений,
она и хочет остановиться, но без движения
уже не может, и падает, когда нет сил.
В ее коже звенит миндаль, и в глазах искрится,
она читает журналы про бизнес, кредит,
она не выносит двери, куда приятнее притаиться.
Я люблю в ней все, даже то, что она боится,
потому что бояться нечего, когда болит.
Май. Мегаполис
Город в пяти мегапикселях
попадает в фокус.
Формат – сепия.
Круглые лабиринты.
Я люблю девочку,
которая читает Forbes.
Не оставившую, уезжая,
ни адреса,
ни постскриптума.
Раскручиваю предельно
прицел любопытного зума.
Каждую кирпичную стену
вспышкой-очередью расстреляю.
Я люблю девочку,
которая в приват-рум
пьет белое.
И глупостей не прощает.
Развешиваю по стенам
осколками фотосессии:
самые лучшие лица,
самый глянцевый вид.
Я люблю девочку,
которая живет в столице
и носит Esprit.
Из ненаписанного на салфетках
Писать по-московски – это значит не писать вовсе.
Лишь «разбуди меня» на дверном косяке у порога.
И дружить по-московски – это шляться к кому-нибудь
в гости,
согревая руки мурчащим системным блоком.
Целовать по-московски – это значит у всех на виду,
и неважно куда – не определяется степенью близости.
А мне наплевать: я с утра к остановке иду,
чтоб по веткам трамвайным булгаковским, как по карнизу,
струиться по улицам. И ни о чем не жалеть.
Забывать по-московски – такой же немыслимый трафик.
Только пульса фламенко, запущенное на самотек,
оставляет привычку любить тебя без географий.
Лукопопс
В этом году никакой весны.
Утро. Темно. За границей
лоджии – снежно.
В эту ночь мне приснилась
ты. И шарф небрежно розовый —
тот же. И невыносимая нежность,
ошпаренная кипятком черного
чая. Чтобы горькое горче
жгло. На уровне горла —
чтобы молчать. Я скучаю.