не могу гарантировать, так это что ваши интересы и наши интересы будут во всем совпадать. — Глаза превратились в щелки. На лице ухмылочка. — Короче, Питер: при нашем огромном уважении к тому, что вы сделали для Конторы во время оно, есть Контора, есть вы и есть я, юрист-убийца. Как Катрин?
— Хорошо, спасибо. А почему вы спрашиваете?
Она ведь нигде не упоминается. Решил меня пугануть. Дал понять: гонг прозвучал. Контора все видит.
— Мы подумали, что ее, наверно, следовало бы включить в длинный список ваших подруг, — поясняет Кролик. — Такие у нас правила, сами знаете.
— Катрин снимает у меня жилье. Она дочь и внучка предыдущих жильцов. Мы живем под одной крышей. А что касается ваших правил, то я с ней не спал и спать не собираюсь. Я ответил на ваш вопрос?
— Отлично, спасибо.
Моя первая ложь, умело поданная. А теперь быстро поменять тему.
— Кажется, мне понадобится адвокат.
— Это преждевременно, к тому же вы не можете его себе позволить. С учетом нынешних цен. В вашем досье сказано: «Женился, потом развелся». И то и другое верно?
— Да.
— И все в течение года. Впечатляет.
— Я рад.
Это шутка? Или провокация? Я подозреваю второе.
— Юношеское недомыслие? — Он высказывает свое предположение все тем же участливым тоном.
— Недопонимание, — отвечаю я. — Еще есть вопросы?
Но Кролик так легко не сдается и сразу дает мне это понять.
— А чей ребенок? В смысле кто отец? — все тем же бархатным голосом.
Я делаю вид, что задумался.
— Знаете, я никогда ее не спрашивал, — отвечаю. И пока он это переваривает, сам перехожу в наступление: — Раз уж мы обсуждаем, кто чем занимается, может, вы мне скажете, что здесь делает Лора?
— Лора занимается историей вопроса, — звучно произносит Кролик.
История в образе бесстрастной короткостриженой кареглазой женщины без косметики. Из нас троих улыбаюсь уже только я.
— И что же, Кролик, включает в себя обвинительный список? — бодро спрашиваю я, раз уж мы вступили в рукопашную. — Поджог королевских доков?
— Ну-ну, Питер, «обвинительный список» — это вы уже загнули! — так же бодро отбивается он. — Решение проблем — вот, собственно, и всё. Позвольте вам задать один вопрос, пока мы не перешли к остальной повестке, не возражаете? — И снова глаза-щелки. — Операция «Паданец». Как она готовилась, кто руководил, с чего все пошло не так и каково было ваше участие?
Становится ли легче на душе, когда оправдываются твои худшие ожидания? Только не в моем случае.
— Вы сказали «паданец», я не ослышался?
— «Паданец», — повторяет он громче на случай, если моя слуховая гарнитура чего-то не уловила.
Не торопись. Помни, ты уже в возрасте. Память нынче уже не та. Держи паузу.
— Паданец… вы не могли бы уточнить, Кролик? Дайте мне подсказку. Когда это было?
— Начало шестидесятых. И наши дни.
— Вы сказали «операция»?
— Секретная. Кодовое название «Паданец».
— Направленная против кого?
Сбоку следует подсказка от Лоры:
— Советы и их союзники. Против восточногерманской разведки, известной как Штази. — Последнее слово она выкрикивает, чтобы я наверняка расслышал.
Штази… Штази… минутку… Ах да, Штази.
— С какой целью, Лора? — спрашиваю я, собрав осколки в одно целое.
— Ввести в заблуждение, обмануть противника, прикрыть главный источник информации. Проникнуть в московский Центр с целью выявить возможного предателя или предателей внутри Цирка. — И тут же, с жалобной интонацией: — У нас не сохранилось ни одного досье. Лишь несколько отсылок к делам, которые словно испарились в воздухе. Вроде как отсутствуют. Предположительно украдены.
— «Паданец», «Паданец», — повторяю я, качая головой и улыбаясь, как это делают старики, даже когда они не такие старые, как кому-то кажется. — Простите, Лора. Не слышу звона.
— Даже отдаленного? — Это уже Кролик.
— Увы. Чистый лист. — А сам мысленно отгоняю картины, как я, еще совсем молоденький, в костюме доставщика пиццы, перегнувшись через руль недавно освоенного мотоцикла, везу спецрейсом ночные досье Цирка «некоему» лондонскому получателю.
— На случай если я об этом забыл упомянуть или вы вдруг не расслышали, — говорит Кролик медоточивым голосом. — Насколько мы понимаем, в операции «Паданец» участвовал ваш друг и коллега Алек Лимас, которого, если помните, застрелили у Берлинской стены, когда он пытался спасти свою подругу Элизабет Голд, которую к тому моменту тоже уже застрелили. Или этого вы тоже не помните?
— Еще как помню, — огрызаюсь я. И только потом поясняю: — Вы меня спрашивали про «Паданец», а не про Алека. И я вам ответил: нет, не помню. Никогда не слышал. Извините.
В любом допросе отрицание вины становится отправной точкой. О предыдущем обмене любезностями можно забыть. После отрицания расклад кардинально меняется. На уровне агента тайной полиции отрицание человеком своей вины почти всегда оборачивается немедленным возмездием — не в последнюю очередь потому, что рядовой агент глупее своего подопечного. Умный следователь, напротив, когда дверь перед его носом захлопывают, не пытается сразу в нее ломиться. Он перегруппируется и зайдет к жертве с другого боку. И, судя по довольной улыбке Кролика, именно это он сейчас обдумывает.
— Что ж, Питер. — Голос его стал тверже, несмотря на все мои заверения. — Отставим пока тему операции «Паданец», и, если не возражаете, мы с Лорой зададим вам несколько фоновых вопросов, касающихся более общего предмета.
— Например?
— Персональная подотчетность. Вечная проблема: где заканчивается подчинение приказам старших и начинается ответственность за индивидуальные действия. Улавливаете?
— Не очень.
— Вы полевой игрок. Контора дала вам зеленый свет, но что-то пошло не по плану. Пролилась невинная кровь. Вас или вашего коллегу подозревают в превышении полномочий. Такой сценарий вы никогда не рассматривали?
— Нет.
То ли он забыл, что я плохо слышу, то ли решил, что у меня со слухом нет проблем.
— И вы себе не можете представить, чисто абстрактно, как возникает подобная напряженная ситуация? Оглядываясь на все передряги, в которые вы попадали на протяжении своей долгой оперативной карьеры?
— Нет. Не могу. Уж извините.
— Ни одного случая, когда вам показалась, что вы превысили полномочия и затеяли то, что потом уже не могли остановить? Поставили свои чувства, потребности — или даже аппетиты — выше долга? И тем самым спровоцировали ужасные последствия, которые вовсе не имели в виду или не предвидели?
— В этом случае я бы получил выговор от начальства, не так ли? Или отзыв в Лондон. А при худшем раскладе мне указали бы на дверь, — говорю я с озабоченным лицом дисциплинированного школьника.
— Посмотрите на это несколько шире, Питер. Я имею в виду третьих лиц, которые могут считать себя пострадавшими. Простые люди, посторонние, которым — вследствие ваших действий, по ошибке, сгоряча или просто по причине слабости — был нанесен побочный ущерб. Люди, которые могли решить — спустя годы, даже десятилетия, — что у них есть все основания начать судебную тяжбу против Службы. За причинение материального ущерба или, если это не прокатит, за необдуманное убийство, а то и хуже. Против Службы в целом или, — его бровки лезут вверх в притворном изумлении, — или, конкретно, против одного из ее бывших членов. Такая вероятность вам в голову не приходила? — Он уже разговаривает со мной не как юрист, а скорее как врач, готовящий пациента к плохим новостям.
Не торопись с ответом. Почеши старую голову. Результат нулевой.
— Пожалуй, я был слишком занят созданием проблем для противника, — отвечаю с усталой улыбкой ветерана. — Перед тобой враг, у тебя на хвосте сидит Контора, тут не до философствований.
— Самая простая стратегия с их стороны: начать с парламентской процедуры и подготовить почву для судебного расследования с помощью письма, предшествующего подаче иска. Вместо того чтобы действовать сразу на всю катушку.
Кролик, не мешай мне думать.
— А когда уже начнется судебное расследование, парламентский запрос, само собой, будет отозван. И суд получает карт-бланш. — Он ждет, я молчу, тогда он нажимает на меня сильнее: — По поводу «Паданца» так и не слышно звона? Секретная операция, растянувшаяся на два года, в которой вы сыграли значительную — кое-кто сказал бы героическую — роль. Ни одного колокольчика?
Тот же вопрос задает мне Лора, глядя на меня своими немигающими карими глазами монашки. А я снова пытаюсь порыться в своей старческой памяти и — вот же напасть! так ничего и не найдя, — какое у нас тысячелетие на дворе? — печально мотаю седой головой.
— Это был какой-то тренировочный курс? — храбро спрашиваю я.
— Лора только что вам рассказала, что это было, — следует отповедь.
— Ах да, разумеется, — говорю я, пытаясь изобразить смущение.
Мы пока отставили тему «Паданца» и вновь вернулись к простому постороннему человеку, который сначала вцепляется в некоего поименованного бывшего члена Службы через Парламент, а затем вторично кусает его уже в суде. Но пока не прозвучало имя… о каком бывшем члене мы ведем речь. Я говорю «мы», поскольку если тебе доводилось как участвовать в допросах, так и сидеть в качестве подозреваемого, то ты знаешь: речь идет о соучастии, когда ты и твои следователи составляете одно целое и обе стороны обмениваются выпадами.
— Взять хотя бы ваше персональное досье, Питер. А точнее то, что от него осталось, — жалуется Лора. — Речь даже не о том, что его почистили. Из него сделали отбивную. Предположим, там были секретные приложения, содержащие слишком деликатный материал для общего архива. Никаких претензий. На то они и секретные. Но что мы находим в спецархиве? Ноль без палочки.
— Мать вашу так, — уточняет Кролик. — Вся ваша служебная карьера, согласно персональному досье, сводится к ох…ительному акту об уничтожении документации.