Моя эпопея в Н-ке подходит к концу, мне уже пора выбираться к своим. Мало того что это сама по себе непростая задача, пора уже подумать, как чётко и убедительно объяснить, где я был и чем занимался эти трое суток, отбившись от своей группы. Ну и почему я не вышел из Н-ки раньше.
Я рассчитывал на поддержку местных командиров, которые видели, что я не пятисотился где-то в лесополке, а был на самом что ни на есть передке. Которые могут подтвердить, что возможности выйти из села у меня не было по причине интенсивных боевых действий, в которых я принимал непосредственное участие. Но сейчас тут всем явно не до меня.
Ладно, думаю, разберемся позже. Пока надо реально отсюда выйти.
До пункта эвакуации километр вниз по главной улице села. Но пройти этот километр задача нетривиальная.
Как только хохлы поняли, что десант провалился, они начинают крыть по селу из чего только можно. Судьба своих собственных солдат, которые ещё сидят где-то местами, по занятым домам села, их абсолютно не волнует. Это расходный материал, он уже списан.
Цинично глядя на вещи, украинское командование можно понять. Эти люди уже мертвы. Им выписан билет в один конец. Эвакуировать их никто не будет, да это и невозможно. То, что они сейчас ещё живы, то, что они ещё дышат, курят, ничего ровным счётом не меняет. Вопрос очень короткого времени, когда наши зачистят все места, где они засели, и убьют их. Так чего терять это время? И укрокомандование его не теряет.
Северную окраину Н-ки начинают разбирать с двух сторон одновременно. Те дома, в которых находились мы, накрывают наши, потому что там могут засесть остатки разбитых штурмовых групп противника, а вторую линию, включая дом, в котором сидим сейчас мы все, разбирают хохлы.
Пленный у нас уже есть, больше нашему командованию не надо. Насчёт остальных указания очень чёткие. Обнулить.
Сидя у стены на корточках, я внимательно слушаю «азарт», переговоры групп, выдвинутых на зачистку.
Ловлю себя на мысли, что впервые с моего прибытия за ленточку я наконец-то наблюдаю, как разделывают хохлов. Обычно это мы всё время откуда-то бежим, откуда-то откатываемся, эвакуируемся, теряем товарищей, технику, проваливаем задачи.
Но в эту игру можно играть и вдвоём.
Пленный доложил, что их было всего 18 человек. Сколько было в группе поддержки в лесу, он не знает. Но это и неинтересно. Тех отбили ещё утром и частично похоронили в домике стариков. Сейчас интересны только эти 17 человек, проникших вглубь села и рассыпавшихся по нескольким домам.
Происходящее напоминает сафари.
Хохлов вычисляют, блокируют и уничтожают с азартом и огоньком. Никаким добродушным русопятством здесь и не пахнет. Хохлов мочат безжалостно, жестоко, как опасных зверей, с очень нелицеприятными комментариями.
Они сопротивляются вяло, без отчаяния обречённых. Хитрый хохляцкий мозг не теряет надежду найти форточку, выскользнуть, уползти. В крайнем случае сдаться. Русские добрые. Они отведут в тёплый дом, дадут покушать и покурить. Сочувственно выслушают какую-нибудь слащавую блевотину, сварганенную на коленке, отправят в безопасное место, в тыл. А потом обменяют, сытого и жизнерадостного, на какой-нибудь наш полутруп, с отбитыми яйцами и распухшим лицом. Так думает хитрый хохол. Но сегодня не его день. Ни один не ушёл и не выскользнул из Н-ки. Все тушки были пересчитаны и оприходованы к вечеру. Баланс сведён.
Между тем нам надо перемещаться на пункт эвакуации.
То, что где-то мочат хохлов по окраинам, — это одно, а вот плотный обстрел наших домиков — это очень серьёзная проблема.
Одна из мин ложится прямо перед дверями. Осколки насквозь прошивают китайскую сыромятную дверь, проносятся в нескольких сантиметрах от моего лица, разрывают мышцы на руке старшего в этом доме. Бицепс пробит в двух местах, кость, к счастью, не задета.
Ранение старшего ускоряет процесс перемещения. Ему наложили жгут, всадили промедол. Подбирают ещё троих раненых и отправляют первой группой. Едва они выходят из дома, как тут же влетают обратно. С двухэтажки продолжают стрелять по нам.
Начинается выяснение, кто и почему по нам стреляет. С матами и угрозами как-то урегулируется вопрос. Всё, разобрались, можно выходить. Только группа выдвигается, всё повторяется снова. Снова ведут огонь с двухэтажки. Снова мат-перемат по рации.
— Вы какого хуя снова по нам ебашите?
— Мы не ебашим!
— А кто тогда ебашит?
— Хуй его знает….
«Хуй его знает» оказывается группой хохлов, засевших на втором этаже, тогда как наши, на которых грешили изначально, сидели на первом.
И всё это время о существовании этой группы хохлов никто даже понятия не имел, хотя они не скрывались, не прятались, а сидели на втором этаже здания и вели огонь по всему, что попадало в их поле зрения. Огонь, который после утреннего бардака всё списывали на friendly fire, матерились, орали, но вместо того, чтобы его подавить, бегали, ползали, прятались от него.
Теперь, конечно, вычислив хохлов, уничтожить их было делом времени. И их, конечно же, штурманули и уничтожили.
И можно было бы выдвигаться из дома и перебежками, под огнём хохляцкой арты перемещаться в сторону пункта эвакуации, но бардак с рассыпанными по селу хохлами упорно не желал прекращаться.
Запыхавшийся и бледный, вбежал боец, который все эти дни выполнял роль гонца из штаба, сказал: «Слышь, мужики… А у вас там за стеной на второй половине, по ходу, два хохла сидят с утра. Пленный сказал».
Ну то есть мы тут ходим, бегаем, гасимся от огня с двухэтажки, а у нас прямо под боком сидит гадьё, которое могло запросто нас положить всех до единого, когда мы, например, перебегали из дома в дом.
Отряжается группа, три человека, пулемёт ручной и два автомата, чтобы зачистить половину дома с хохлами.
Мы все по окнам на случай, если они ломанутся в окно на задний двор.
Парни уходят туда, начинается феерическая стрелкотня. Не скажу, сколько по времени, но долго. Возвращаются. Нет никого.
А куда стреляли-то?
Ну, по комнатам простреливали, вдруг они там.
Ясно. Охота за призраками.
Но хотя бы понятно, что двух затаившихся гадин у нас под боком нет.
Теперь точно можно идти.
И всё бы ничего, но по нашему и соседскому дому начинает работать танк. Не миномёт уже, не стволка, а танк.
Танк — это серьёзно. Это прямо совсем тяжко. Это ищи угол, садись на пол и просто молись, слушая, как от близких разрывов слетает черепица с крыши. И вперемешку с танком прилетают кассетки.
Тоже классика ВСУ по выкуриванию противника из укрытий: подавить психику врага танком (а танк очень серьёзно давит психику, много эффективнее стволки и миномёта), выгнать его наружу и покосить кассеткой. Ну или «польками», это ещё круче.
Но тут полек не было, а кассеты трещали по всему периметру.
По соседнему домику то же самое. Там сидит один из командиров и, видно, очень на взводе. Слышу, как по «азарту» он общается с артиллеристами:
— По нам предположительно работает танк. Расстояние полтора-два километра. Погасите его.
Те говорят: мол, примем меры.
Меры никакие не принимаются, мы не слышим ни одного выхода с юга, а танк между тем очень бодро и настойчиво разбирает наши домики. Соседский уже стоит без крыши, у нас, похоже, сейчас обрушится потолок.
А в воздухе, на минуточку, вражеские FPV-дроны. И если в нашем домике появится дыра в крыше…
«Азарт» шипит и хрипит, вызывают одного из наших:
— Слышь, а там что за техника у вас ходит?
Мы только сейчас во всём этом шуме и гаме разбираем лязг гусениц где-то в соседнем квартале. А из радейки очень нервно доносится:
— Блядь, откуда она пришла? С юга или с севера?
На юге наши, на севере — Работино.
Лязг уже ближе, но невозможно определить направление. Высунуться страшновато. У нас ничего, кроме стрелковки, нет. Все «шайтан-трубы» побросали, уходя из дома утром. Ничего не взяли с собой.
Какая-то гусеничная техника прогромыхала рядом с домом.
В «азарте» прямо истерика:
— Откуда, блядь, техника?! С севера или с юга?!
Вызывает артиллеристов, орёт:
— Уничтожьте её!
Я, как бы там ни было, не могу не пребывать в шоке от этого всего. Блин, ты командир. Ты на «азарте», на связи со штабом. У вас там что, никто не знает, что за техника ползает по селу средь бела дня? И если ты не знаешь, чья это техника, то зачем ты так категорично требуешь её уничтожить?
Я всё-таки сомневаюсь, что хохлы посреди бела дня прыгнули в «Брэдли» и полетели сюда из Работина. Утром, по серости, это да, но не в два часа дня же… А по радио в это время объявляют код воздушной тревоги. Я его второй раз всего слышу за всё время здесь. Это редкость, очень большая. Нам ещё вертолётов их тут не хватало.
Вертолёты, к счастью, не прилетают, может, куда-то в другое место улетели, но снова начинает работать танк. Соседний домик уже не скрывает паники и истерики:
— Уничтожьте! Эту! Тварь!
Тварь кладёт снаряды всё ближе и ближе.
Я с грустью думаю, что это совсем не весело пережить такое утро и в итоге сдохнуть под развалинами домика.
Я на кухне.
Здесь только я нашел свободный угол.
Сейчас пытаюсь найти что-то поесть. Танк танком, а есть надо.
Но — нечего.
Зато нахожу приличную шапку-пидорку. А у меня нет шапки вообще. А тут вот она, нормальная, новенькая.
Чья, спрашиваю у рядом находящихся бойцов. Всё жмут плечами. Всем неинтересно. Все уже замучались сидеть на корточках в этом домике и ждать, когда чёртов танк его разнесёт. А он его всё равно разнесёт когда-то. Там, похоже, всерьёз за нас взялись и решили добить. Возможно, за своё побитое в домах воинство мстят. А может, спалили через дрон своего пленного (он в соседнем домике сейчас сидит) и решили его ликвидировать, чтоб не выболтал чего. Хотя чего он может выболтать? Это совершенно классический олигофрен. Я уже успел посмотреть его допрос, снятый на телефон. Рагуль что-то мычит, кряхтит и делает вид, что не знает русский язык. Русский язык он в итоге вспомнил, после крайних мер физического воздействия, но мычать, и кряхтеть, и пытаться поковыряться в носу не перестал. Сверху уже пришёл приказ «животное не обнулять» и вечером вывезти в тыл.