стол на два полукружья, поставил по стеночкам — и посреди комнаты ничего и не мешает, квадратные метры не сжирает! Только стол и зеркало Лидка — а бабушку теперь все, даже соседи, называли Лидкой — оценила довольно высоко.
— Вот это, я понимаю, стол! Были же мастера! Вот она, инженерная мысль! Я б сейчас же на нем знак качества поставила! Все для удобства хозяйки! Принял гостей, убрал и забыл, и не торчит у тебя стол колом посреди квартиры! Ты ж понимаешь, когда оно «да», я не говорю «нет»! Я тоже в этой жизни что-то да и понимаю! Теперь скажи мне, мать моя, сколько ты отдала за весь этот гарнитур?
— Мам, не намного дороже твоей любимой «Хельги», думаю. Там люди переезжали из старого дома на новую квартиру, а в новом, сама понимаешь, габариты другие, вот и отдали недорого.
Это было не всей правдой, конечно. Переезжали, да, все правильно, но после того как умерла хозяйка квартиры, дети и решили от старья избавиться. Позвонили артистке, которая в свободное от сцены время приторговывала антиквариатом и имела с этого больший навар, больше, чем все ее Катерины и леди Макбеты Мценского уезда, вместе взятые. Знала бы это Лидка, костьми бы легла, но не допустила такой сомнительной покупки.
— Чего уже ворчать. Куплено, надо пользовать, — Алена подошла к зеркалу, поправила волосы, а заодно в отражении увидела и объедающих малину Катьку с Робой, и тихую коляску, прикрытую марлей. Странно было смотреть в старинное парадное зеркало, которое стояло посреди переделкинского сада и впервые, наверное, за всю свою долгую жизнь отражало не гостиную или прихожую, а буйный зеленый сад, яркие сосновые стволы, пригорюнившуюся патлатую иву и дачу вдалеке. Алена еще раз критическим взглядом окинула деревянные остовы стульев. Размером дивана и высотой зеркала она и сама была немного удивлена, одно дело увидеть на фотографии и совсем другое, когда перед тобой вырастает такая махина. Сиденья для стульев и кресел были обиты разными тканями, словно они стояли не в одной квартире, а по разным домам. Их-то точно надо будет заменить. Алена перевернула одно из сидений, чтобы посмотреть, легко ли можно снять ткань, чуть дернула обивку, подгнивший лоскуток поехал вверх, и обнажились внутренности стула, которые вдруг ожили, зашевелились, засуетились и посыпались дождем из клопов прямо на ноги. Алена вскрикнула. Такого количество этих тварей она не видела никогда! Познакомилась с этим народцем еще в детстве, это да, в жилых подвалах двора на Поварской клопы удивления никогда ни у кого не вызывали и считались практически обычными домашними насекомыми. Вывести их было совершенно невозможно, но не столько же разом! Один-два в поле зрения, но ни разу в таком количестве! Как только их начинали морить, всегда находилась одна тяжело беременная клоповая сучка, которая каким-то немыслимым образом переползала к кому-то из соседей и там тихонько обживалась. Потом рожала свои сотни детей, они взрослели, питаясь теплой соседской кровью, и вот наступал час Ч, когда доставался наконец дихлофос или чего там достается в таком случае. Но снова находилась одна беременная клоповая зараза, которая на крыльях любви к людям переносилась к ничего не подозревающим товарищам по двору, и так вечно по кругу.
Алена даже почесалась, так живо вспомнила свои детские укусы, выступающие красными волдырями на нежном девичьем тельце.
— Мама, ты только посмотри!
Лидка, уже было отправившаяся в дом, вернулась. Алена без слов показала на зияющую дыру. Клопы все еще продолжали исправно сыпаться из-под вскрытой обивки, словно там открыли краник, и разбегались по площадке.
— Чтоб твоей актрисуле писали не письма, а рецепты! — в сердцах начала Лидка, выпучив глаза и пританцовывая, чтобы не раздавить клопов — звук этот она ненавидела.
— Мам, ну она-то тут ни при чем! Это ж не ее мебель, а каких-то там людей! Она нам просто оказала услугу! Ее-то не приплетай…
— А зачем ты за нее заступаешься? В чем это я не права? Она тебе продала порченый товар! Пусть забирает обратно и возвращает деньги! Надо Павочку на нее натравить, уж она-то этот вопрос быстро решит! А как ты хотела? — Лидка аж запыхтела от негодования, все еще приплясывая около сидений. — Если один стул зараженный, значит, и в других та же картина! Я знаю, что говорю, даже не спорь! Уж сколько я этой мерзости повывела за свою жизнь, ты и представить себе не можешь!
Алена расстроенно осматривала поле боя.
— Что ж теперь с этими клопами делать?
— Это второй вопрос! Первый — что делать с мебелью! Робочка! Робочка! — позвала она зятя, поскольку понимала, что только он может ответить на все эти вопросы.
Роберт поспешно подошел, увидев, что девочки его знатно всполошились, что, в общем-то, было не вполне обычным их состоянием. Лидка показала на утончившуюся струйку клопов, выпадающих из внутренностей стула, и Роберт сразу все понял. Покрутив еще парочку сидений и хорошенько их рассмотрев, он категорично заявил:
— Только жечь! Только в костер, и сразу же! Иначе они нам тут все перезаразят!
— Как в костер? — вступилась за стулья Алена. — Они ж денег стоили, и немалых…
— Клопы? Я бы еще приплатила, только бы их забрали! А что ж ты мне только что сказала, что по дешевке этот ампир купила! Дожили! Ты зачем матери врешь? Это просто наждаком по душе! — Лидка взъерепенилась еще круче.
— Мам, не волнуйся, я с ней поговорю…
— С кем ты собираешься говорить? С примадонной своей? Ты ж понимаешь, что это бессмысленно, не провоцируй меня на нестандартную лексику! Уж если я выскажусь, то выскажусь, и Робочка меня поймет!
— Так, успокойтесь, пожалуйста! Не надо нервничать по пустякам. Всю мебель жечь незачем, только сиденья от стульев, оттуда никак этих товарищей по-другому не вывести, кто-нибудь из них да останется. Сейчас устроим костер и дикие пляски. Катюха, ты готова к диким пляскам?
Катька оторвалась от малины, которую держала в ладони, и улыбнулась отцу. Роящиеся в сиденье стула насекомые ничуть не портили ее аппетит, она протянула ладонь с ягодами маме и бабушке, но те только поморщились.
— Нет, козочка, кушай сама, мне сейчас не до этого. — Лидка брезгливо взяла два сиденья и первая пошла на кострище. Катька решила отправить в рот всю малинную пригоршню сразу, но заметила притаившегося среди ягод зеленого лесного клопика. Он был, наверное, дальним родственником тех, которых торжественно несли на костер, и молча радовался, что у него сладкая и завидная жизнь — жрать малину да вонять при опасности, думала Катя. Не то что эти ночные кровопийцы. Катька щелчком отправила клопика в полет и пошла следить за ритуальным костром.
Роберт перенес все тухлые сиденья на кострище, сложив из них замысловатую конструкцию, и, плеснув для верности керосина, бросил спичку. Огонь заиграл, зафыркал и пошел искрами, весело затрещав клопиками.
— Пап, ты обещал, — серьезным голосом сказала Катька.
— Что, Катюх?
— Дикие пляски у костра! — прыснула Катька и заскакала вокруг отца с гиканьем. Роберт поддержал ее. А что было делать — обещал.
Оттанцевав положенное, Роберт со сторожем перенесли остовы мебели в сарай для выветривания. Лидка так попросила, решив, что домашние клопы, надышавшись вольного дачного воздуха, захотят переквалифицироваться в лесных и из мебели уйдут в луга. Но вслух, конечно, это не произнесла.
Чтобы его девочки — а Роберт был единственным мужчиной в семье — не нервничали по поводу истраченных денег, клопов и ампира в целом, он решил взять этот вопрос под свой контроль. Спаниель Бонька мужчиной не считался, хоть и был кобельком. У его друга — не у Бонькиного, а у Робиного, Арутюна, — был замечательный краснодеревщик, который отреставрировал весь их древний, собранный по щепочкам гарнитур.
Мебельный вопрос
В это время, в самом начале семидесятых, случился бум на старинную мебель, на эту ампирную красоту красного дерева, на янтарную изысканность карельской березы и на громадность древних резных буфетов. Оно и понятно, надоела вся эта убогость, эти прямые линии, поверхности, выкрашенные тягучей масляной краской или залитые блестящим лаком, неуклюжие ручечки, скрипучие дверочки, перекошенные полочки. Хотелось роскоши, чтоб уж если сесть в кресло, то почувствовать себя королем, а если уж лечь спать — то под балдахином или как минимум уплыть в сон на загадочной «ладье». Вот люди, которые поприличней зарабатывали, постепенно и переходили в другое качество жизни. Ну, те, кто мог себе это позволить и у кого случились такие возможности. Писали заявления и прошения в жилкомиссию своего творческого союза, в котором умолятель объяснял, что, мол, настала нужда в обмене одной жилплощади на другую, более обширную и центровую, а то рояль уже не влезает, места для книг нету, да и дети народились как нельзя кстати, требуют простора. И если для людей обычных профессий, заводских или учительско-врачебных, норма была семь квадратных метров на члена семьи, то людям творческим давали куда больше. И объяснялось это вполне логично. Во-первых, заслужили народной любовью. Но, помимо всех прочих, была еще и другая немаловажная, если не главная, причина для предоставления роскошных квартир советским писателям, художникам, актерам или композиторам — к ним чаще других в гости приходили иностранцы. К какому учителю или рабочему придут корреспонденты из капиталистических газет, пусть даже он трижды заслуженный врач, учитель или стахановец? Вот то-то и оно, это ж что им из ряда вон выходящего надо было сделать, чтоб такое случилось? А творцам легче — написал композитор, к примеру, удивительную симфонию или кантату какую сверхъестественную, включил ее государственный оркестр в репертуар, повез по европейским гастролям — и опа! — а кто это у вас такой талантливый, срочно нужно интервью одной газете! Ну и сразу с вопросами, как вам тут, в СССР, живется, как творится, есть ли условия в стране для такого гения, как вы? И что, придут они на это интервью с фотоаппаратами, поднимутся без лифта на пятый этаж хрущевки, переступая через бездыханные тела соседей-алкашей, втиснутся в комнатенки — на кухню нельзя, там теща спит, в спальню нельзя, там жена мальца кормит, в зале (большая ж комната всегда торжественно называлась «залой», хотя в ней могло быть всего пятнадцать метров) близняшки уроки делают, пойдемте-ка для разговора на балкон. Мало ли чего эти капиталистические агенты предложат творческим людям, увидев такое роение в жилище. Поэтому для пущего антуража было принято негласное решение в первую очередь удовлетворять потребности лауреатов и, соответственно, всех элитных подразделений передовой и творческой части советских людей. Пускать, так сказать, на всякий случай пыль в глаза. Впрок.