– Товарищ майор! Абитуриент Сладков на экзамен по истории СССР прибыл!
– Берите билет.
Тыкаю пальцем в желтый листок.
– Билет номер пятнадцать. Русско-японская война.
– Готовьтесь.
К чему готовиться? Что за война такая? Ничего не знаю, даже примерно. Шуршу картами. Их можно использовать как наглядное пособие. Достаю нужную. На обороте мелко написано простым карандашом: «Русско-японская война, 1904–1905 годы».
– Вы готовы, Сладков?
– Так точно.
– Приступайте.
– Русско-японская война. Девятьсот четвертый – девятьсот пятый годы. Товарищ майор, абитуриент Сладков ответ закончил!
Все. Труба. Военная эпопея завершена. И… Но… Черепанов всплескивает пухлыми ладошками:
– Вот он, полный ответ!!! Сжатый, четкий! Ничего лишнего!!! Товарищ Сладков, пять! Свободны!
Выхожу. Мысли, как тараканы, разбегаются по сторонам. Пять. Вот это номер. Да я ушам своим не верю. Пяти́фан! Пятерочка!!! Я поступил!!!
Слева тот самый генерал Борисов.
Мы его уважали. Правда, видели его редко
Пару дней ошалелого счастья. Мы подметаем лагерь, ходим в ненужный патруль, валяемся на своих койках, томясь в ожидании. Когда? Когда же нам наконец выдадут форму?!
– Строиться!
Эх, мысли… Кто мы? Еще не курсанты, но уже и не абитуриенты. Переходная модель от гражданского человека к военному.
– Строиться, кому говорят!
Перед нами снова главный учебный корпус. Мандатная комиссия, ритуал посвящения. Лекционный зал. Тот самый, в котором я пару недель назад нарисовал авиационную картинку на экзамене по русскому языку.
Заводят группами по десять счастливчиков. Рядом с трибуной за столами расселся президиум. Полковники, человек десять.
В центре сам генерал. Борисов. Выносит вердикт:
– Мы поздравляем, вы зачислены!
Все, курсант! Курсант!!!
Утро. Нас ведут на четвертый пост. Солнце выглядывает из-за казарм, но еще прохладно. Птички поют. Колонны растягиваются по всему КВАПУ. На четвертом посту вещевые склады. Начальник – прапорщик Гоптарь, пузатый незлобный дядька. Сам он ничего не делает, суетятся курсанты, назначенные его помощниками. Он их величает длинным смешным выражением: «Ротные писари-каптенармусы». Эти писари вскрывают гвоздодерами большие фанерные ящики и вынимают из них новенькое обмундирование. Мы выстраиваемся в длиннющую очередь у крыльца деревянного склада. Каждый из нас получает пилотку, сапоги юфтевые, комплект хлопчатобумажный (брюки и куртка). Кому достается х/б, а кому «стекляшка». Стойте! Разберемся, чтоб не запутаться. Х/б – форма песочного цвета. Под курганским солнцем она выгорает в приятный молочный колер. И он, этот колер, – признак старого воина. «Много лет, сынок, прошло с тех пор, как меня призвали!»
Все эти тонкости я описываю на случай, если вдруг, нечаянно, записи попадут не тем, кому они адресованы, то есть скромным, интеллигентным штатским людям, а наоборот, закоренелым сапогам, желающим вспомнить свой скорбный путь, обтянутый портупеей. Они жуки въедливые: «Ооо!!! Это не так! Да разве это было? Вот так надо и эдак!!!» Да пожалуйста. Описывайте свои ощущения. Я говорю о своих.
Впрочем, вернемся к обмундированию. С х/б понятно. Была еще и «стекляшка». То есть покрой, размеры, фасон – те же. Но «стекло» темно-защитного, скорее даже бутылочного окраса. На солнце оно выгорало до неприятного болотного цвета. И в ткань его, мы были уверены, вплетали искусственное волокно. Это уже потом, спустя десятилетия, я узна́ю: это х/б – песочная ткань с добавлением химволокон. А «стекло» – натуральный хлопок. В общем, все наоборот. Многие ветераны КВАПУ, да и вообще Вооруженных сил, до сих пор об этом и не догадываются. А? Заплел я мозги, правда?
Боже мой, как мы потом извращались в нарушении формы одежды. Курсантская мода! Явление, о котором стоит рассказать поподробнее, но чуть позже.
Новоявленные курсанты то и дело подбегают к Гоптарю с кучей выданного барахла:
– Товарищ прапорщик, поменяйте, пожалуйста, ну не подходит это мне, неудобно!
– Жмет? Велико? Размер твой?
– Да.
– Все, ступай.
– Ну пожалуйста…
Гоптарь к таким туманным претензиям, судя по всему, давно привык. Он ловит очередного просящего за локоть и говорит громко, чтоб слышали все:
– В армии так не бывает! «Я не знаю… Не удобно…» Что за нюни! Четкость должна быть! Вот однажды обратился курсант к старику Хоттабычу, мол, сделай мне хрен до земли! И тут же у курсанта исчезли ноги. И хрен как раз достал до земли. И заплакал курсант. А Хоттабыч ему говорит: «Запомни! Просьбу четко нужно излагать и конкретно!»
Кое-как переодеваемся. Тут же старослужащие учат нас мотать портянки. А мы не слушаем их, торопимся и просто накидываем белые матерчатые квадраты на круглые раструбы новых сапог и проталкиваем их вглубь. Портянка там, внутри, обволакивает ступню, в сапоге мягко, уютно, прям как в домашнем тапочке. И вот мы шагаем со склада обратно в лагерь. И не хватает мне этого нового, военного, воздуха!
На днях выдали форму. Я в исподнем.
Совершал кросс
Я задыхаюсь! От гордости. Все. Я военный! У остальных тоже – брутальный взгляд, игра желваков, выставленные вперед подбородки, в общем, орлы. Первые полкилометра. Потом один, второй, третий курсант и наконец я – мы хромаем. Идти больно. Сапоги – это, конечно, здорово… Кандалы, мля, а не сапоги. Да еще курсант незнакомый сзади, из военных абитуриентов, нет-нет да и долбит носком по моей пятке:
– Копыто возьми, душара!!!
Блин, все настроение портит, падла!
Из палаток переезжаем в большую четырехэтажную казарму. Это однокомнатная квартира на сто пятьдесят человек. Ни тебе кубриков, ни отдельных жилых комнат. Огромный пролет через все помещение. Справа-слева кровати. В два яруса. Нас строят, определяют каждому койку, тумбочку, стул. Выдают постельное белье, два полотенца, для лица и для ног, тапочки, прикроватный коврик. Все. Другой собственности нам здесь не положено. Да, еще чемодан разрешено держать в каптерке. Но! Свидание с этим чемоданом разрешено только вечером, в определенные часы. В казарме мы тут же снимаем ремни и падаем на койки. Вальяжно расставив ноги, расстегнув тесные воротнички.
– Встать!!!!!!
Старшина кричит так, что я пугаюсь. А уж привык вроде бы к таким воплям. Старшина топает сапогами, тужится. Этот малый явно не в себе. Чего он взвился-то? Оказывается, делов-то! Кровати, видите ли, предназначены лишь для отдыха после команды «Отбой». В остальное время их можно ровнять, заправлять, гладить одеяло ладошкой, все, больше никаких общений. А по утрам, оказывается, нужно набивать на одеяле, на боках заправленных коек, уголок, так называемый «кантик». Для этого даже созданы специальные дощечки с ручками. Старшина даже взял их и полязгал друг об друга, как литаврами, для наглядности. Короче, днем на кровать в армии можно смотреть, любоваться, но только не спать. Ночью, все ночью.
Нас делят на бывших военнослужащих и бывших школьников. Первые – в сторону. Им достаются наряды, караулы и так далее. Мы – на КМБ. Курс молодого бойца. Что-то типа ввода в тему. Или просто ввода. Без вазелина. Итак… Военная жизнь началась.
Я стою на тумбочке. В смысле не сверху, а рядом, но в армии так говорят: «стоять на тумбочке». Я дневалю. Ну, то есть нахожусь напротив входной двери. Пялюсь на нее во все глаза. Вдруг войдет кто-то из руководства Вооруженных сил СССР. Старшина, например.
Короче, это первый в нашей ротной истории наряд. И он мой. Старшина Бобкин днем вызвал меня из строя, сообщил, что, мол, я, курсант Сладков, один из избранных. Поздравил. Отправил готовиться.
Я полистал устав. Белиберда какая-то. Покемарил на сваленных в бытовке плащ-палатках и валенках. И наряд начался.
По уставу нас, дневальных, трое. У тумбочки обязательно должен находиться один из них. Пожар, землетрясение, ядерная война – эти мелочи старшину не волнуют. Два шага в сторону, и ты совершаешь воинское преступление под названием «сойти с тумбочки». О наказании за это мы предупреждены.
– Будете очко драить у меня целую неделю!
Так нам пообещал старшина. Стоят обычно по два часа, меняя друг друга. Есть еще и дежурный. Он покрикивает на «свободных» дневальных, заставляя работать. И те пашут сутки напролет, как папа Карло!
Вечереет. Тоска. Тумбочка. У входа в стеллажах строем висят шинели. Без погон и шевронов. Серый цвет. Господи, тоска-то какая. Неужели мне предстоит провести в этих хмурых стенах четыре года?.. Не армия… Тюряга прям. Со мной в наряде земляк, Вовка Омельченко. Омеля. Тоже из Монино. Ходит, вон, ровняет шинели, насвистывает. Настроение у него хорошее. Каждому свое.
Ночью сержант Загоруй и еще один дневальный отправляются спать (по уставу – отдыхать лежа). На страже Родины остаемся я и Вова. И вот проходит пара минут, и Омеле в голову приходит гениальная мысль. Я, говорит, пойду посплю, а ты стой. Потом поменяемся.
Ну стою. Муторно. Время как каучук. Не течет, а тянется. Не сходя с тумбочки, перематываю портянку. Стоя. Скрип двери. На пороге здоровенный полковник. На рукаве кителя повязка: «Дежурный по училищу». Замираю, держась за тумбочку, стоя на одной ноге, и одновременно подаю команду (сержант научил):
– Дежурный по роте на выход!
Полковник одобрительно кивает и, заложив руки за спину, прохаживается вдоль висящих на стене стендов. Там боевые листки, стенгазета и еще всякая дребедень, оставшаяся от прежних обитателей этой казармы. Проходит пять минут, десять… Полковник поглядывает на часы.
– Ну где твой дежурный?!
– Спит.
Полковник открывает рот и ловит воздух, как ловец жемчуга, вынырнувший из воды. Он глотает слюну, морщится, как при ангине, и шипит, словно удав:
– Что???!!! Сюда мне его!!!
Я, недовольно фыркнув, покидаю тумбочку, иду искать.
А где он, этот Омеля? Рота «китайская» – не сто человек, а все двести. Рыскаю в темноте. Фонарик бы… О! Нашел! Земляк-Вольдемар в трусах и майке валяется на своей заправленной койке. Ремень со штык-ножом висит на спинке стула.