— Турджан! — сказала Тсаин.
— Я тебя слушаю.
— Когда мы будем на Земле, ты найдешь мне черного коня — такого, как у Тсаис?
Турджан рассмеялся:
— Конечно!
И они направились обратно к усадьбе Панделюма.
Тсаис
Выезжая из рощи, Тсаис придержала коня. Словно в нерешительности она смотрела на переливающийся пастельными тонами луг, спускавшийся к ручью… Понукаемый легким движением ее коленей, черный конь неспешно засеменил по лугу.
Девушка ехала, глубоко задумавшись, а над ней, как по возбужденному порывами ветра водному пространству, по небу бежали, распространяя огромные тени от горизонта до горизонта, расходящиеся и пересекающиеся волны. Небесный свет, преобразованный и преломленный, заливал землю тысячами оттенков — пока Тсаис ехала, ее озаряли то зеленые, то ультрамариновые, то светло-голубые, как топаз, то рубиновые лучи, и по всему ландшафту вокруг плыли, как по вечно изменчивой изысканной палитре, размытые полосы той же спектральной ряби.
Тсаис зажмурилась, чтобы не видеть радужных наплывов. Они жгуче раздражали ее нервы и приводили в замешательство зрительное восприятие. Красные лучи обжигали, зеленые — душили, синие и пурпурные намекали на непознаваемые тайны. Вся Вселенная будто предназначена была причинять ей мучения и возбуждать в ней дикую ярость… Мимо пролетела бабочка с узором крыльев, напоминавшим драгоценный ковер, и Тсаис замахнулась шпагой, чтобы рассечь ее. Но она сдержалась, приложив при этом огромное усилие — ибо Тсаис была свойственна страстная натура, не расположенная к сдержанности. Она смотрела вниз, на цветы под копытами коня — бледные ромашки, голубые колокольчики, рыжие вьюнки, оранжевые астры. Но она больше не растаптывала их в крошево, не вырывала их с корнями. Ей объяснили, что Вселенная не заслуживала наказания, что такова была ошибка ее собственного мироощущения. Подавляя в себе пылающую ненависть к бабочке, к цветам и к брезжащему спектральными волнами небу, Тсаис продолжала путь.
Перед ней луг окаймляла роща темных деревьев, а за ней можно было заметить поросли тростника и блеск воды — оттенки разных частей пейзажа постоянно менялись, отражая состояние неба. Тсаис повернула коня и поехала по берегу ручья к продолговатой приземистой усадьбе.
Спешившись, она медленно прошла к двери из черного закопченного дерева. На двери висела резная издевательская маска. Тсаис потянула маску за язык — прозвенел колокольчик.
Никто не отозвался.
— Панделюм! — позвала Тсаис.
Через некоторое время послышался приглушенный ответ:
— Заходи.
Тсаис распахнула дверь и зашла в помещение с высоким потолком, где, помимо небольшого мягкого дивана, не было ничего, кроме потертых ковров.
Из-за стены донесся голос — мягкий, полный безграничной печали:
— Что тебе нужно?
— Панделюм, сегодня я узнала, что убийство — это зло, что мои глаза меня обманывают и что там, где я вижу только режущие взор цветные пятна и отвратительное уродство, другие видят красоту.
Панделюм помолчал, после чего снова послышался его приглушенный голос; чародей согласился удовлетворить невысказанную просьбу о разъяснении:
— То, о чем ты говоришь, по большей части верно. Если у живых существ есть какое-нибудь право, это право на жизнь. Жизнь — их единственное на самом деле драгоценное имущество, и похищение жизни хуже любого другого грабежа… Что же касается другой проблемы, то здесь ты ни в чем не виновата. Красота — повсюду, ей могут восхищаться все, кто наделен зрением, — все, кроме тебя. Меня это огорчает, потому что я тебя создал. Я сконструировал твою исходную клетку, я наложил печать, определившую закономерности развития твоего тела и твоего мозга. Однако, несмотря на свое мастерство, я допустил ошибку. Когда ты выступила из растильного чана, я обнаружил, что в твоем мозгу возникло нарушение, что для тебя красота выглядит как уродство, а добро тебе кажется злом. Настоящее уродство, настоящее зло ты никогда не видела, ибо в Эмбелионе нет ничего отвратительного, ничего подлого. Если бы тебе действительно привелось столкнуться с уродством или злом… боюсь, это привело бы к помешательству.
— Разве ты не можешь меня изменить? — воскликнула Тсаис. — Ты же чародей! Неужели я обречена на безрадостное существование до конца своих дней?
Из-за стены донесся едва слышный вздох:
— Да, я чародей. Мне известны все заклинания, изобретенные по сей день, все заколдованные руны, магические формулы, чудесные механизмы, заговоры, амулеты и талисманы. Я — магистр математики, первый с тех пор, как погиб Фандаал. Тем не менее я не могу изменить твой мозг, не уничтожив при этом твой разум, твою личность, твою память — называй это как хочешь, — потому что я не бог. Бог мог бы воплотить в жизнь любое желание, но мне приходится довольствоваться магией — формулами, вызывающими резонанс, искажая пространство.
Глаза Тсаис, заискрившиеся было надеждой, потухли.
— Я хочу оказаться на Земле, — помолчав, сказала она. — На Земле неподвижно-синее небо, и над горизонтами движется красное Солнце. Я устала от Эмбелиона. Здесь никто ничего не говорит, кроме тебя.
— Земля… — задумчиво протянул Панделюм. — Сумрачная планета неописуемой древности. Когда-то это был гордый мир с заоблачными вершинами гор и блестящими лентами рек, а Солнце горело, как ослепительный белый шар. Но бесконечные века дождей и ветров раскрошили и размыли гранит, а Солнце стало тусклым и красным. Континенты погружались в океаны и снова поднимались. Вырастали башни миллионов городов — и обрушивались, превращаясь в прах. Теперь там, где плодились и размножались древние народы, живут от силы несколько тысяч человек. И на Земле есть зло — зло, утонченное и дистиллированное временем… Земля умирает, и в сумерках бытия… — чародей замолчал.
— И все же, — с сомнением сказала Тсаис, — я слышала, что на Земле много красоты. Я хочу познать красоту, даже если для этого мне придется умереть.
— Как ты узна́ешь красоту, когда ее увидишь?
— Все человеческие существа способны познавать красоту. Ведь я — человеческое существо?
— Несомненно.
— Тогда я найду красоту и, может быть, даже… — Тсаис не смогла произнести слово, слишком чуждое ее уму, слишком чреватое тревожными, приводящими в замешательство последствиями.
Панделюм долго молчал. Наконец он сказал:
— Отправляйся на Землю, если хочешь. Я помогу тебе в меру своих возможностей. Ты получишь от меня руны, предохраняющие от магии. Я одушевлю твою шпагу. Кроме того, я дам тебе совет, и он заключается в следующем: не доверяй мужчинам, ибо мужчины расхищают красоту, чтобы удовлетворять похоть. Не вступай в близость ни с кем… Я дам тебе драгоценности — на Земле они сделают тебя богатой. Пользуясь ими, ты сможешь многого достичь. Но — опять же — никому и нигде их не показывай; некоторые люди готовы убивать за гроши.
Снова наступила напряженная тишина, после чего воздух словно освободился от тяжести.
— Панделюм! — тихо позвала Тсаис. Ответа не было.
Через несколько секунд, однако, чародей вернулся — ум девушки снова стеснило ощущение его присутствия.
— Немного подожди, — сказал Панделюм, — а затем зайди в соседнее помещение.
Тсаис подошла к внутренней двери, чуть задержалась, выполняя указание чародея, после чего открыла дверь и зашла в следующую комнату.
— На скамье слева, — прозвучал голос Панделюма, — ты найдешь браслет с амулетом и мешочек с драгоценными камнями. Надень амулет на кисть руки — он отражает вредоносные чары и сосредоточивает их на том, кто произнес заклинание. Это самая могущественная из рун, не потеряй ее!
Тсаис надела браслет и привязала к поясу мешочек с драгоценностями.
— Теперь положи шпагу на скамью, встань на каменную плиту с вырезанными рунами и плотно закрой глаза. Мне нужно будет зайти в помещение. Ни в коем случае не пытайся на меня взглянуть. Слышишь? Последствия ослушания будут ужасны.
Тсаис вынула шпагу, положила ее на скамью, встала на руны, вырезанные в полу, и зажмурилась. Послышались медленные шаги и тихий звон металла, а затем — высокий, напряженный подвывающий звук, постепенно затихший.
— Твоя шпага ожила! — сообщил Панделюм; его голос показался девушке необычно громким, потому что чародей стоял рядом, у нее за спиной. — Шпага будет убивать твоих врагов, руководствуясь своим собственным разумом. Протяни руку и возьми ее.
Тсаис вложила шпагу в ножны — клинок стал теплым и дрожал.
— В какое место на Земле ты желаешь отправиться? — спросил Панделюм. — В страну, населенную людьми, или в бескрайние пустоши, усеянные руинами?
— В Асколаис, — ответила Тсаис: просто потому, что сестра, говорившая с ней о красоте, упомянула об этой стране.
— Как тебе угодно, — отозвался Панделюм. — А теперь внемли! Если ты когда-нибудь пожелаешь вернуться в Эмбелион…
— Нет! — прервала его Тсаис. — Это хуже смерти.
— Что ж, вольному воля, как говорится.
Тсаис молчала.
— Я должен буду к тебе прикоснуться. На мгновение у тебя закружится голова, после чего ты откроешь глаза уже на Земле. Там уже наступает ночь, а по ночам просыпаются кошмарные твари. Постарайся сразу найти убежище.
Тсаис с радостным волнением почувствовала прикосновение чародея. У нее в голове все смешалось и перевернулось, она ощутила невесомость невероятного полета на немыслимое расстояние… У нее под ногами была незнакомая почва, в лицо дул ветерок с незнакомым пряным привкусом. Тсаис открыла глаза.
Перед ней открылся странный пейзаж поразительной новизны. В темно-синем небе багровело древнее Солнце. Тсаис стояла на лугу, окруженном высокими мрачноватыми деревьями. Деревья эти ничем не напоминали высоких спокойных гигантов Эмбелиона; земные деревья росли плотной угрюмой толпой и отбрасывали загадочную тень. Ничто в поле зрения, ничто земное не казалось оскорбляющим или режущим глаз: луг, деревья, выступающее из почвы пологое скальное обнажение — здесь все размылось, сгладилось, состарилось, смягчилось. Неяркие лучи Солнца были, однако, насыщенными и придавали всему окружающему — камням, деревьям, тихой траве и скромным цветам — дух преданий и легенд, воспоминаний о древности.