— Почтенный. Вы бы рассказали чего. А? Говорят, монахи мастера истории сказывать, а?
— Хм… — неопределенно выдал «святой человек» и встряхнул бочонок, прислушиваясь к всплеску… Жидкости за время пути поубавилось.
— Расскажите, а?
Вот чего И-Жэнь не умел, так это рассказывать. Приключений в жизни хватало, а вот умения поведать их другому… Зато опять вспомнился наставник: «Главное в притче, чтобы слушатель узнал себя»…
— Повстречал однажды монах торговца вином, вот прям как я тебя… — монах прервался, подбросил движением тела бочонок и перехватил его поудобнее, — а у того, как раз так же ременная лямка порвалась. Вот и вызвался добрый хэшан помочь страдальцу… — начало получилось правильное, Ли заулыбался. Теперь требовалось найти в повествовании ту неправильность, несоразмерность, каковая и нуждалась бы в поучительном финале…
Думать долго не понадобилось. У-сэн, тихонько хмыкнув, продолжил:
— И вот, когда добрый монах понёс вино, он вскоре начал уставать, и часто присаживаться передохнуть — совершая при этом множественные глотки, дабы укрепить свои силы…
В изрядно опустошенном бочонке сильно плеснуло вино, и рассказчику пришлось опять поправить ношу.
— Тогда торговец забеспокоился — жадность одолела его — ибо незваный помощничек хлебал так, как и подобает истинному монаху. Однако, он не мог придумать предлога, такого, какой помог бы ему спасти своё добро не потеряв лицо…
Торговец вдруг засмеялся.
— Это вы про меня, наверное, рассказываете, добрый человек. Точно, настоящий хэшан… И про жадность вы тоже правы. Да все лучше, чем на землю или разбойникам…
— Ну так где их нет? — ухмыльнулся И-Жэнь. — Ничего. Со мной не бойся разбойников. — Он выразительно качнул чень-дао. И поймал в глазах собеседника странный отблеск тоскливой, безнадежной зависти.
И-Жэнь вспомнил недавние слова Ли о семье и безуспешной торговле. «Вот ведь прижало человека. С чего подать платить?.. К горным братьям тоже не подашься — такому вахлаку там делать нечего… Занимать в долг у кого-то будет». Обычный сюжет, который заканчивался кабалой — процент займа рос, чтобы отдать его, приходилось занимать опять и опять, все более попадая в зависимость обязательства. До тех пор, пока жить становилось невмоготу. Но до этого, вроде, еще не дошло, и потому монах не расстроился еще одной истории несчастий — мир вообще юдоль страданий, а не Нирвана.
В животе заурчало. Разбуженное хмелем нутро стало требовать более тяжелой пищи.
— Вы, господин, может, лепешки попробуете? — спросил Ли. Не услышать столь громких требований он не мог. — Рад буду отдать вам половину.
— Ага, давай, — быстро согласился И-Жэнь.
Они скоро нашли подходящее место — небольшую поляну у дороги — и расположились с удобствами в тени под молодым дубком. Монах привалился к дереву спиной и закрыл глаза — блаженная легкость разливалась по телу, кружила голову. Хорошо.
В ветвях, воспользовавшись молчанием путников, засвистала пичуга. Рядом зажурчала разливаемая по сосудам жидкость. Судя по запаху та самая. Из дикой сливы. Ветер шумел листвой, по лицу тепло топтались лучики солнца, вспыхивали красным на закрытых веках.
— Готово, господин, прошу вас, — позвал Ли.
И-Жэнь открыл глаза и выпрямился, чуть качнувшись — вино таки ударило в голову.
Лепешка оказалась вкусной…
— Так ты, значит, без навару домой топаешь?
— Да.
— Да-а, незадача, — протянул в ответ монах. Встряхнул головой и сфокусировал взгляд. — Я бы купил его у тебя… да, понимаешь, обет давал не покупать вина… Ну и… — он сделал неопределенное движение рукой, — денег нет.
— Э, какая плата с хэшана? Это вы мне помогли, все равно вино или самому пить или… — он вздохнул.
Оба молча вцепились зубами в половинки лепешки. И за хрустом жующих челюстей не сразу услышали неторопливый цокот копыт. Монах встрепенулся первым:
— Лошадь, вроде?
Коня в этих горах мог позволить себе человек богатый и знатный, что бы последнее слово ни значило. Прокормить-то эту скотину труда бы не составило, но зачем кормить того, кто в крестьянском хозяйстве почти не пригоден? Здесь больше нуждаются в волах, мулах, да ослах, используя сильных и выносливых животных и в упряжке, и под вьюки. На лошадях только ездят. Те, кому зазорно седлать мула или громоздиться на осла…
Ли, однако, судя по выражению крупного лица, встрече со знатным человеком не радовался. «Боится?» — задался вопросом монах, нисколько не заботясь о своем нечаянном спутнике — опыт пройденных дорог научил тревожиться только о себе, оставляя встречным самим разбираться с собственными бедами, в коих они сами и были виноваты. А если и не были, то… все по Воле Неба и не одинокому у-сэну противиться Ему. Но и чужие страхи оставлять без внимания не стоило — этому тоже научила дорога.
Из-за кустарника скрывавшего поворот появилась примечательная группа. Верхом был только один — высокий парень в длинном платье, перехваченном на талии воинским поясом. Небрежный узел с бронзовой заколкой на затылке и свободно падающая волна длинных темно-русых волос. Пальцы уверенно держали повод, не перетягивая его, но и не давая лишней свободы животному. Ноги в нарядных желтых сапогах с короткими голенищами упирались в деревянные с железной оковкой овалы (наверняка еще со времен начала династии) архаичных стремян. Справа от передней луки седла торчала рукоять прямого меча-цзяня. Но, только рассмотрев лицо молодого человека, у-сэн подумал про себя: «Опасен». Слишком напряженные губы и слишком жесткий взгляд. Как у человека ищущего самоутверждения.
Двое других, шедших пешком, одеты были заметно хуже, однако, отличаясь от обычных крестьян неуместным качеством ткани грязной и трепаной одежды. Короткие солдатские мечи, да крепкие дубинки в три локтя длиной и вовсе рассеивали последние сомнения о профессии их хозяев. Даже без учета того, что последний из путников нес на плече тяжелый да-дао с клинком из плохой стали.
Ли, сидевший в тени рядом с монахом, резво вскочил и тут же склонился в почтительном поклоне, сверкнув лысеющей макушкой.
И-Жень пошевелил бровями. Вскакивать он не собирался, но и сидеть расслабленно, ожидая неизвестно чего от местных разбойников или отпрыска «сильного дома» с охраной (что на самом деле мало отличалось друг от друга), было опасно. Не спеша, но и не медля лишнего, он сдвинул седалище поближе к чень-дао и заговорил:
— Добрый путь, почтенные. Не желаете ли присоединиться и отведать хорошего вина? А если будет на то ваша воля, то и купить его за умеренную плату.
Первым завязывая разговор, он отнюдь не унижал себя, проявлял лишь вежливость гостя случайно накрывшего трапезу к приходу хозяев.
Всадник натянул поводья в шести-семи шагах от И-Женя. Оглядел монаха нарочито насмешливо.
— Доброго пути и тебе, святой человек. Только уж не обессудь — не тебе нашим вином распоряжаться. Это мы тебя приглашаем отведать хорошего вина в честь встречи.
Из его спутников один хмыкнули. Другой наклонил квадратную голову с тяжелой челюстью так, что маленькие глаза оказались в тени нависающих бровей. Как пес, не первый в стае, но отнюдь не скрывающий отношения к чужаку.
«Так вот кому должен Большой Ли», — понял И-Жень. Без огорчения: «Должен, значит должен». Он уже давно понял, что местные проблемы решают на местах те, кто их создает. Как говорят: «Новый монах порядки в монастыре не устанавливает».
Именно поэтому собрался со всем вежеством, на какое способен был хмельной разум, разойтись с опасными встречными. Но…
— Однако… Ты похоже уже пьян монах? А? — молодой человек вдруг послал коня вперед, на монаха, и тут же удержал прянувшее животное, жестко натянув поводья. Бедная скотина дернула головой от боли — удила впились в края губ. И это бессмысленное издевательство над ни в чем не повинным четвероногим вдруг разозлило у-сэна. «Ах ты ж!»
Он едва удержал гнев, но что-то отразилось на лице и не ускользнуло от разбойника. И тот продолжил с издевкой:
— Не вижу ничего зазорного в пьяном монахе, — с изрядной ловкостью парень наклонился в седле, — как и в задирающем юбки. Вот только пользоваться моим имуществом, не известив меня о том, не хорошо. Воровством пованивает.
Один из пеших разбойников засмеялся грубо.
«Нет в дороге хуже вора», — так повелось меж теми, кто способен взять чужое силой или постоять за себя. У других мнение не спрашивают, но и они к воровству не благосклонны. Вор гоним всеми. И потому, обвинение это не спускают без потери лица. «Драки хочет», — понял И-Жень и потянулся к оружию, прикидывая как ловчее уклониться от копыт коня, да рубануть наглеца, но тут…
— Не надо, господин Цзянь-фэнь! Пощадите святого человека! Прошу вас! — возопил Ли, все так же склонившийся едва не до земли. — Этот человек отработал плату вином! Он не даром его пил, господин! Он помогал его нести!..
Молодой разбойник обернулся. Растерянность отразилась на его лице. «Да он просто не ожидал от Ли такого», — понял хэшан, одновременно сжимая древко чень-дао рукой.
— Заткните его, — опомнился названный Цзянь-фэном — Ветром меча.
— Прошу вас, господа!.. Не надо! Этот добрый монах просто помог мне пронести бочки. У него даже денег нет! У меня пятеро детей! Пощадите! Мать старая!..
Как переплелись в его представлениях старая мать и монах, Иттэй задумываться не стал. Зато то, что семейство окажется под ударом в случае гибели разбойников, понял сразу. А еще подтянул ноги под себя.
Один из разбойников пнул Ли в голову.
— Заткнись, ублюдок!..
— Не сметь! — почему-то рявкнул парень с седла. И только тогда обернулся к монаху, уже вскочившему на ноги.
— Наконец то! Повеселимся, — он легко спрыгнул на землю, одновременно шлепком отгоняя коня. Меч сверкнул покинув ножны.
Сражение почти никогда не бывает красивым. Просто потому, что первый пропущенный удар означает поражение, а как сказал один из Хунаньских учителей цюань-фа: «Если не пробил защиту противника за выдох, тренируйся с манекенами». Обычно, если искусство бойцов сильно разнится, то дело заканчивается еще быстрее. Только на сцене театра битва выглядит ярко и продолжается долго. На то и сцена.