— Вот и начинай думать — Кто и Зачем. А меня не отвлекай от переоценки наших ресурсов и возможностей.
//
//
//
###
Февраль 1532 года
Захватившие их "лесные демоны" действовали очень сноровисто, не прошло и пары минут, как все оставшиеся в живых бойцы его отряда были установлены в довольно ровный ряд, на коленях и со связанными за спиной руками. Один их "демонов" откинул с головы капюшон, и оказался ничем не выдающимся аборигеном. Ничем, кроме взгляда. До сих пор встречавшиеся Писарро индейцы смотрели на белых, как на богов, а этот… Этого как будто заставили чистить выгребную яму, и он осматривает перед началом место работы. Индеец был весьма атлетически сложен, и очень молод, лет двадцати с небольшим. Одет "демон" был в пятнистый грязно-зелёный балахон с капюшоном, рожа его была украшена видимо ритуальным рисунком неправильных тёмных полос: поперёк лба на левый глаз, от носа к уху по правой щеке и по левой скуле, так что черты лица разглядеть было невозможно. "Какие интересные у них костюмы, капюшон на голову, присел под куст и в упор ведь не рассмотришь…" Успел подумать испанец, как, обводящий взором коленопреклонённый строй испанцев, индейский главарь встретился с ним взглядом. Не сводя с него глаз, дикарь приблизился на расстояние вытянутой руки, и неожиданно "прогавкал" по кастильски.
— Имя, фамилия, титул, должность?
Выслушав ответ, он только слегка повёл подбородком, как Писарро немедленно подхватили два дикаря, подняли на ноги и завязали глаза. А потом повели. Молча. Нет испанец и не рассчитывал, что дикари будут развлекать разговорами его, но они и между собой совсем не разговаривали, лишь однажды ему послышалось смутно знакомое и сильно приглушённое шипение "Шайзе!". "Неужели германцы?" — подумал он, и попытался спросить — куда его ведут, но только получил короткий, но моментально сбивший дыхание, тычок по рёбрам. Больше силу к нему не применяли, мало того, вели довольно бережно, успевали подхватывать, когда он спотыкался, что в прочем случалось не часто, дорога судя по всему была довольно ровная.
Когда ему развязали глаза, солнце клонилось уже к закату, зависнув над океаном и уже приготовившись нырнуть. Когда глаза привыкли к свету, Франсиско Писарро огляделся по сторонам, заодно растирая затёкшие запястья. Это была высокая терраса примерно в полудне ходьбы от берега океана, с которой открывался отличный вид на заходящее солнце, которым и любовался очередной "дикарь". Новый дикарь был ещё более странным, чем "лесные демоны". Во первых, он был светлокож и светловолос, как скандинав, а во-вторых, глядя на своего пленника, он улыбался. Этот тоже был очень молод, наверное ровесник командира "демонов" и тоже не имел ничего, что указывало бы не его высокое положение. Ни цепей, не перстней, ничего драгоценного и украшающего, странный пятнистый костюм, похоже из того же материала, что и балахоны "демонов", только весь обшитый неаккуратно оттопыривающимися заплатками, как куртка, так и длинные штаны, заправленные в короткие кожаные сапоги со шнуровкой по подъёму стопы.
Улыбающийся "дикарь" смотрел на него минут пять, а потом неожиданно заговорил на правильном кастильском, почему-то с галисийским акцентом.
— Прикинь Панчо[7], когда-нибудь здесь будет город на десять миллионов человек, — Заметив вскинувшегося на оскорбительное обращение испанского командира, тот мгновенно перестал улыбаться и заговорил добавив в голос металла, — Ты сейчас не дворянин, Панчо, я тебя только что поймал на разбое. У тебе ведь нет Requerimiento[8] от твоего короля? Нет, я знаю, что нет, а поэтому ты сейчас как есть бандит по кличке Панчо, так что привыкай. И постарайся меня не злить, у нас для бандитов в качестве казни применяется посажение в яму со свиньями. Пожизненное. Иногда бывает по две недели так живут, есть умельцы, даже со голодными свиньями как-то договариваются. Но я думаю, до этого ты наших отношений обострять не будешь, правда Панчо? — "Дикарь" снова широко улыбнулся и упёр в него вопросительный взгляд.
— Не буду, — с трудом выдавил из себя Писарро и решился на вопрос, — Кто вы сеньор?
— Моя должность на языке кечуа называется Сапа Инка, что в переводе означает — я местный император. А о вас, сеньор Франсиско Писарро, мне известно уже довольно многое, вы умны, храбры, предприимчивы, предельно циничны и лишены глупых предрассудков. Гордыня в вас сильнее, чем сребролюбие, такими людьми управлять довольно тяжело, но я решил рискнуть и пригласить вас к себе на службу. Начнёте простым бойцом, я определю вас во взвод, где все немного понимают по кастильски, а дальше всё будет в ваших руках. Пока на должность командира вы не тянете, но как советника я вас буду обязательно привлекать. И внимательно следить за вашими успехами.
Несостоявшийся покоритель империи Инков намёк понял, он почтительно поклонился и с достоинством произнёс.
— Для меня это большая честь, Ваше Величество.
###
После того, как Франциско Писарро увели, остальным завязали глаза и, привязав к одному длинному канату, куда-то потянули. Вели их неспешно, поэтому когда добрались до места никто не выбился из сил, хотя была уже глубокая ночь. Командир "демонов" велел им располагаться в пустом поселении по собственному разумению, запретил входить за границы отмеченные приметными знаками, а с рассветом приходить за провиантом к одному из таких знаков, который отмечает границу на востоке. После чего вручил единственный горящий факел в руку падре Томаса и канул в ночи. Именно канул.
Так падре Томас стал сначала квартирмейстером, а с утра уже и командиром отряда пленных испанских искателей счастья. С рассветом осмотрелись, небольшая брошенная деревенька располагалась в горной долине, самый центр которой удалось отвоевать у джунглей под земледелие. Запретные знаки тоже опознали сразу, это были вкопанные в землю кресты, вполне пригодные для употребления по изначальному замыслу. Падре Томас представил себя на кресте уже умирающим, но продолжающим проповедовать Слово Божье и мечтательно зажмурился. Смерти ради вящей славы Господа он не боялся, он о ней мечтал.
У искомого знака на востоке, который тут-же обозвали "кормилец", обнаружились десяток привязанных капибар, короб маиса и три большие корзины с клубнями неизвестного овоща. Огниво, запасы соли и их собственные ножи обнаружились в одной из странных куполообразных построек, которое раньше, судя по всему, служило хранилищем. Таких построек было несколько, и одну из них падре Томас приспособил под церковь, сотворил над водой из ручья молитву, и ей освятил новый Дом Божий, а вечером уже отслужил первую службу. А после службы он произнёс проповедь, несомненно лучшую проповедь в своей жизни. Раньше монах был не то чтобы косноязычен, а просто несколько неубедителен, чтобы воспламенять огонь в сердцах верующих, но в тот вечер буквально снизошло. Снизошло! Несомненно снизошло!
Всяк монах твёрд в своей вере, но доминиканцы в вере истовы. Это и понятно, нищенствующий Орден своим уставом отбирал именно таких, но падре Томас был истовым доминиканцем, доминиканцем в квадрате. Целью его жизни был Подвиг во имя веры, Подвиг, который оценит сам Господь. Именно эта истовость и привела его в итоге в отряд Франсиско Писарро, падре Томас был не просто мечтателем, но и активным искателем Подвига. И вот, наконец, Господь услышал его истовые молитвы и дал ему Шанс. Осталось понять, как этот Шанс правильно реализовать, ведь Господь вряд-ли даст второй. Вряд-ли его подвиг заключается в том, чтоб просто окормлять вверенную паству, а вот окрестить целый народ язычников — это деяние уже апостольского уровня. Заметит ли Господь новый христианский народ, отметит ли того, кто привёл его к Свету? Несомненно, ведь апостолы, после окончания земных трудов, попадают в ближний круг Христа. Так у падре Томаса появилась Цель, а вверенная паства им стала рассматриваться, как инструмент её достижения.
Первые две недели, а прошедшие дни монах тщательно учитывал, делая отметки на стене своей кельи аккуратными насечками, прошли для падре Томаса просто великолепно. Не считать же за серьёзную неприятность троих, заболевших оспой, тем более, что "демоны" сразу их куда-то увели лечить, зато удалось пригласить командира "демонов" послушать Слово Божье. Тот ничего не ответил, но спустя неделю неожиданно появился на одной из ежевечерних служб. Всё время, которое длилось богослужение и, последовавшая за ним, очередная блистательная проповедь падре Томаса, дикарь простоял как каменный истукан, а после попросил для изучения Библию и снова молча канул. Однако он появился в церкви следующим вечером, а потом еще следующим и еще, еще…
Идиллия продолжалась до начала Великого Поста. Тем вечером, дикарь задал свой первый вопрос — правильно ли он понял, что христиане собираются укреплять свой дух сорок дней, отказом от поедания мяса? Услышав утвердительный ответ, он по обыкновению молча канул, а на утро… У "креста-кормильца" они обнаружили, что маиса им принесли половину обычной нормы, зато удвоилось число капабар и появились плетёные клетко-корзинки с какими-то крупными, и, судя по их виду, очень вкусными птицами, а так-же огромный кувшин очень крепкого и вонючего вина. Под угрозой немедленной епитимии, падре Томас заставил дежурный наряд забрать только маис, а вечером попытался высказать свои претензии командиру "демонов", однако получил вполне логичную отповедь — дух крепится добровольным и осознанным отказом от соблазнов, потому, добавляя тех самых соблазнов, он лишь способствует еще большему его укреплению. Дикарь снова канул, а ночью началось…
Попытка падре Томаса пресечь непотребство, путем бития кувшина с сатанинским пойлом, стоило ему огромного бланша и заплывшего левого глаза, а на первую постную службу явились всего три десятка христиан и неизменный дикарь. Монах не опустил рук, он по прежнему блистательно проповедовал, взывал и обличал, пытался вызвать у заблудших раскаяние, но с каждым следующим днем, количество верных христиан сокращалось, пополняя собой ряды мерзких богоотступников, а всего через неделю, на службу пришли всего трое, включая дикаря. Падре Томас, весь день шлифовавший