Долгий путь через вологодские и архангельские леса, угрюмые, болотистые. На станциях — бородатые люди в звериных шкурах, остроухие собаки — лайки.
Чем ближе к Архангельску, тем суровее природа. Реки здесь неглубокие, с массой порогов и перекатов. Ближе к северу леса мельчают. Вдоль железной дороги часто попадаются выгора — места лесных пожаров. Черные мертвые стволы деревьев торчат на унылой равнине.
Недалеко от станции Тундра я впервые увидел очень печальную, хоть и зеленую равнину с редкими маленькими сосенками. Это и была тундра, которую я знал до сих пор только по картинкам.
Станция Архангельск находится на левом берегу Северной Двины, против города. На широкой, полноводной реке виднелся лес мачт. Пароходы, шкуны, шнеки, лодки густой толпой выстроились вдоль правого берега.
Город раскинулся на целые восемь километров. Он весь на низине. Ни холмов, ни пригорков. Пароходы на реке и заводские трубы на окраине города густо дымились.
Маленький перевозный пароход был битком набит пассажирами. С севера дул холодный ветер. Большая волна ходила по реке. Нам навстречу, от города, плыли лодки, в которых густо сидели женщины. Это возвращались крестьянки с базара. Волны плескались о борта лодок; казалось, вот-вот их зальет водой. Но женщины храбро гребли.
Стаи серых и белых чаек вились над водой. Океанские пароходы, груженные лесом, медленно шли по реке к морю. Наш перевозный пароходик перед ними казался малюткой.
Вечером я ходил по гавани. Множество парусных судов с рыбой стояло на причале. Вся гавань была пропитана удушливым запахом трески. Артели женщин и мужчин выгружали распластанную треску из трюмов прямо на мостовую, а с мостовой мужчины подбирали ее и клали в бочки.
Неумолчный шум несся из порта. Скрежетала и скрипела землечерпалка, гудели пароходы, слышался стук молотов, пыхтение машин… И странно было слышать их здесь, на далеком севере, за бесконечными вологодскими и архангельскими лесами, через которые я ехал сегодня и вчера.
Вечернее небо пылало красным огнем. Высокие облака громоздились горами. И немного ниже их над городом и над рекой носилась белая прекрасная птица — наш самолет, накануне прилетевший в Архангельск.
Толпы народа стояли на улицах, посматривая на чудесную птицу.
И странно было всем: вот тундра, вот бесконечные леса — и эта птица, летающая под облаками.
Все утро следующего дня мы готовились лететь в далекий путь — через Белое море. Наш самолет стоял на острове против Архангельска.
Команда самолета — пилот Копылов, командир самолета Вахламов, бортмеханик Клочко — работала молча, лишь изредка перебрасываясь отрывистыми словами. За долгий, трудный путь от Москвы до Архангельска они так привыкли понимать друг друга, что у них были исключены все лишние слова. Каждый знал, что делает, и делал молча.
Они сняли брезентовую одежду с самолета, и весь он, белый, четкий, диковинной птицей засветился на солнце, чуть покачиваясь на волнах. Вместо колес у самолета были «поплавки» — узкие, длинные лодки, закрытые со всех сторон. Налили в машину бензина и масла, сняли причалы. Пилот Копылов долго проверял рули — раз, другой, третий… много раз. А командир и механик осматривали каждый винт, каждую пружину мотора. Вот только тут — по их заботливости, с которой они готовили машину, — я впервые понял, что самолет требует исключительно большого внимания от тех, кто его ведет. В самом деле, не должно быть никакой оплошности, потому что маленький недочет в машине — и самолет не будет стоять в воздухе, а ринется вниз, и… смерть.
Наконец подготовка кончена. Пилот забрался на свое место, командир и механик — по поплавкам к пропеллеру, чтобы завести его. Повернули раз, другой, третий.
— Контакт!
— Есть контакт!
Мотор заработал. От пропеллера понесся вихрь, взрывая воду.
— Садитесь.
По доске я пробрался с берега на поплавок и влез в каюту.
Мы в каюте только двое — командир и я. Командир тщательно закрыл дверь. В переднем окне каюты мелькнуло лицо пилота Копылова.
— Готово?
— Готово.
В момент мотор ускорил ход, заработал, и самолет с силой сорвался с места, понесся. Поплавки забили по волнам… Впереди, как раз перед самолетом, — лодка. Она еще далеко, почти за полкилометра, но она мешает разбегу. Наш командир и пилот, делая знаки лодке, закричали, чтобы она повернула.
А на лодке радостно махали картузами, платками, приветствуя нашу птицу, и… не сворачивали в сторону. Самолет прошел мимо лодки очень близко. Мотор заработал сильнее, сильнее. За нами из-под поплавков бежала огромная волна с белым гребнем. Вдруг стук поплавков оборвался, и самолет сразу пошел ровно.
В одну минуту мы взлетели высоко над Архангельском. Город лег полуподковой вдоль реки, сжатый с трех сторон зеленой тундрой. Последний раз делаем круг, пролетая низко над домами. Прохожие, маленькие, как куклы, останавливаются, смотрят вверх. Над домами кое-где летают стайки голубей. Мальчуганы пускают бумажные змеи почти под нами. Очень красив главный проспект с трамваями и бульвар, отделивший зеленой рамой северную часть города от реки.
Мы делаем поворот. Самолет сильно кренится, и вот весь город прямо подо мной, и я смотрю на улицы отвесно с высоты. Такое впечатление, что дома, пристань — все валится. Общая катастрофа. Это жутко. И невольно клонишься прочь от окна. Но момент— и самолет летит опять ровно, забирая высоту.
Мы летим к северу, к морю. Архангельск уходит.
Мы летим над Северной Двиной. Под нами расстилается полноводная, широкая река, настолько важная и большая, что она не делает ни одного резкого поворота, как будто леса и равнины смиренно расступились перед ней, а она идет прямо, не глядя по сторонам, не выбирая дороги. Юркие речушки бегут к ней справа, слева. Но сверху, с высоты шестисот метров, и она кажется только светлой дорогой среди лесов. Куда ни глянешь — леса, леса; все пространство до горизонта занято лесами. Внизу они темно-зеленые, подальше — почти черные, а к горизонту — совсем синие. Океан лесов.
В лесах иногда блеснет озеро, как осколок зеркала. Села и деревни цепочкой тянутся вдоль берега. Дома стоят одной улицей. Лес прижал их к реке. Улица тянется на целые километры.
По реке плывет масса плотов. Сверху они кажутся аккуратными четырехугольниками, а бревна в них — точно борозды на распаханной полосе. Пароходы, карбасы, лодки под парусами — все это, как игрушки на синей глади реки. Белые чайки носятся над песчаными отмелями далеко внизу. Стаи уток и гусей, завидев нас, испуганно мечутся над рекой и летят прочь в луга.
С высоты сразу открылась вся дельта Северной Двины. Множество голубых рукавов разбросалось по зеленому полю. Далеко справа и слева засинели леса, а впереди завиднелось зеленовато-голубое море. Там и здесь на берегах попадаются белые пятна тундры.
Мы летим со скоростью ста двадцати километров. Переднее окно в нашей каюте все время отворено. Иногда пилот Копылов обернется, крикнет, помахает рукой, — это значит, мы подлетаем к чему-то исключительному, на что надо смотреть долго и внимательно. И тогда мы — Вахламов и я — крепче льнем к боковым окнам. Тогда мы в самом деле видим картины чудесные.
Далеко справа, на берегу моря, завиднелась белая башня маяка. Прямо под нами много извилистых речек, которые кажутся голубыми спутанными нитками. В воде у берегов чернеют затонувшие баржи, с высоты нам хорошо их видно. Везде по речушкам расставлены сети. А человека не видно. Только его избушки стоят кое-где по берегам. Самолет идет на высоте пятисот метров. Облака редеют и рвутся. Показалось солнце. Острова быстро проносятся под нами.
Наконец мы над морем. Я смотрю на часы. Мы летим только двадцать минут. Перед нами бесконечный простор, весь будто из голубого шелка. Волны, как маленькие рубчики, бороздят его лицо.
Солнце пробилось сквозь облако, и сразу все стало ярче и грандиознее. Светлые пятна бродят по морю. Тень самолета скользит по воде. Редкие облака спешат к югу, нам навстречу. Некоторые имеют форму великана, козы, рыбы. Иногда они пролетают под нами. Сверху они кажутся совсем белыми, как снег, и пушистыми, как вата.
Впереди широкая стальная полоса, похожая на нож, врезывается глубоко в темно-зеленый берег. Это Унская губа. По всему берегу моря и дальше вглубь — густые леса, и в лесах кое-где поблескивают озера.
В море показались отмели и камни. Здесь знаменитые Унские Рога — место крушения многих судов.
Самолет поворачивает в Унскую губу. Какая резкая перемена! Вода в губе совсем прозрачная. Видно все дно, со всеми извилинами и углублениями. Стаи уток и гусей мечутся при нашем приближении. Одна стая налетает на другую, сшибаются, ныряют в воду. Каким, вероятно, чудовищным хищником кажется самолет птицам! А птиц здесь тьма. Их стаи на фоне голубой воды кажутся черными пятнами. В губе всюду заборы в виде углов. Это для ловли рыбы. Сверху нам видно: рыбы много, и рыбы крупной. Большие стаи спокойно стоят в воде. Разбегаются, когда прямо над ними по воде мелькнет тень самолета.
Подул сильный ветер. Нас начало качать. Вода в губе покрылась рябью, потемнела. Солнце скрылось.
Десять минут мы несемся над губою к западу. Губа становится все уже. Самолет поднялся на восемьсот метров. Впереди, далеко за черными лесами, едва виднеется Онежская губа.
Часы показывают три. Унская губа кончилась.
Мы летим над болотами, лесами, озерами. Пилот Копылов берет большую высоту, чтобы в случае поломки мотора можно было долго планировать и добраться до удобного озера или болота.
Леса, леса… Я смотрю вниз. Огромные деревья повалены на землю, точно спички брошены в траву. Кое-где прохлыстнулись тропинки с деревянными настилками. Озера здесь великолепны — точно светлые чаши в зеленой оправе. На некоторых большие острова; сосны стеной встают прямо у берега, из воды. Много извилистых лесных речек. Нигде не видно человеческого жилья.
Онежская губа уже протянулась по всему горизонту. Голубые гористые острова с еле заметными очертаниями виднеются на ней.