Говорит Лесовику девица-старица:
– Это озеро я хорошо знаю. На дне его царствует Большая Рыба, а двенадцать змеек – его невесты. Большая Рыба беспробудно спит, но раз в три столетия просыпается. Если недосчитается одной из змеек, зовёт обратно. Так и ушла твоя жена.
Опечалился Лесовик: всё это время супруга принадлежала чудищу!
– Изловлю Рыбу, – говорит, – и станем жить как прежде.
– Нельзя, – отвечает ему девица-старица. – Без хозяина и озеро, и лес погибнут.
– Как же быть?
– А я научу. Спрячься за тот камень да слушай, что будет. Как заслышишь своё имя, выходи: «Туточки я». А попадёшь в Озёрное царство – там уж не зевай да жену спасай.
Вот спрятался Лесовик за камень, а девица-старица вышла на плёс, не замочив юбок, махнула ими на сторону, закружилась, завертелась веретеном. Раскрылся под её ногами водоворот, и поднялся хозяин озера – Большая Рыба: чешуя золотом горит, хвост драгоценными камнями переливается. Рыщет жадным глазом Большая Рыба, бурлит:
– Кто тут шутки шутит, кто воду мутит, мою свиту пугает, мои богатства открывает?
Увидал девицу-старицу:
– А, это ты, старая карга! Всё никак не приберёт тебя сыра земля.
– Молодей тебя буду, – отвечает она, и ну опять мутить воду.
– Да ты погоди, уймись, матушка! – молит Большая Рыба. – Зачем пожаловала?
Говорит тут девица-старица голосом сладким, каждое слово, будто мёд, с губ каплет:
– Слыхала, есть в твоей свите двое детишек, мальчонка да девчонка, волосы зеленей весенней травы, глаза прозрачней ключевой воды.
– Есть, есть, матушка, – гудит Большая Рыба. – Младшая из змеек, такая-сякая, в подоле принесла. Ума не приложу, что с ними делать.
– А ты мне отдай.
Хмурится Большая Рыба, алчным огнём глаза блещут:
– Моя змейка, значит, и дети мои. Лучше сожру их перед сном, тогда и спать будет слаще.
– Да я же не за так прошу, – говорит девица-старица. – Посмотри на себя: вон какой огромный! Разве насытишься двумя мальками? Лучше закуси их тятькой, Лесовиком. Он, глядишь, посытнее будет.
Взбеленился Большая Рыба, хвостом по воде забил и воет:
– Ужо я его сожру и косточек не оставлю – будет знать, как мою змейку красть! Показывай, где Лесовик, тогда отдам тебе отпрысков, и делай с ними что хочешь.
Услыхал Лесовик своё имя, выскочил из-за камня:
– А туточки я!
Страшно забурлил Большая Рыба, бросился на Лесовика. Глазами ворочает, пасть разевает, только добраться не может: кружит водоворот, затягивает его обратно на дно.
– Нет уж, сосед, – смеётся девица-старица. – Подавай мне сперва мальчонку с девчонкой!
Озлился Большая Рыба, да делать нечего. Нырнул в омут, поднял со дна детей Лесовика, а они спят сном волшебным, ни живы ни мертвы. Взяла их девица-старица, посадила в свои саночки и была такова.
Тут вода унялась. Освободился Большая Рыба и одним махом проглотил Лесовика. С добычей вернулся на дно, в Озёрное царство, там открыл рот и выпустил. Глядит Лесовик: кругом великолепие, богатства несметные, жемчуга да золото. Пред ним трон, а на троне сидит Большая Рыба в самоцветной короне. Подле хозяина кружатся в танце двенадцать змеек, все на одно лицо, только у одной не хватает чешуйки.
Говорит Лесовику Большая Рыба:
– Смотри, человек, смотри хорошенько! Долго я живу на белом свете, много добра нажил. Я богаче любого князя и любого короля!
– Это так, – отвечает Лесовик. – Бессчётны твои сокровища, бесценны богатства. И всё-таки самого дорогого у тебя нет.
Рассердился Большая Рыба:
– Возьми свои слова обратно, человек: в моём царстве есть всё, что душа пожелает!
– Я бы взял, коли солгал. А то ведь правду говорю: нет у тебя самого дорогого.
– Да что же это – самое дорогое?!
Гневается Большая Рыба, мечется на троне, а Лесовик знай себе посмеивается:
– Я тебе секрет открою, а ты меня тут же и съешь.
– Не съем, клянусь! Расскажи, – молит Рыба, а у самого глаза от жадности горят.
Велел он подать Лесовику лучшие яства и самый хмельной мёд, постелить мягко, умастить маслами да гусельками развлечь. Наелся Лесовик, напился и нежится на подушках. А Большая Рыба тут как тут: скажи да скажи ему, чего такого самого дорогого нет в его царстве.
– Ладно, твоя взяла, – отвечает Лесовик. – Открою тебе секрет. Да только боюсь, съешь ты меня, Большая Рыба! Уж больно хорошо откормил. Мы вот как сделаем. Когда придёт тебе время уснуть на триста лет и будешь ты уже засыпать, я шепну тебе на ухо тайну, а потом уйду. А когда проснёшься, то будешь знать, чего нет в твоём царстве.
Нечего делать, согласился Большая Рыба.
Вот время подходит, хозяин спать-почивать собирается, а Лесовик подле него сел. Большая Рыба глаза зажмурил и лежит, не шелохнётся: притворился, будто спит.
Лесовик и спрашивает:
– Спишь ли, Большая Рыба?
– Сплю, – отвечает, – сплю.
– Ой, врёшь! Спи шибче.
Большая Рыба сильнее жмурит глаза. Лесовик опять:
– Спишь ли, Большая Рыба?
Большая Рыба молчит.
Лесовик тогда говорит:
– А раз спишь, возьму-ка да и выколупаю вот этот камешек из твоей чешуи.
Испугался Большая Рыба:
– Не трожь!
– Так ты ещё не спишь, что ли? А ну, спи шибче.
Тут время пришло, и Большая Рыба уснул, только пузыри пошли. Бросился тогда Лесовик к трону, где вились в танце двенадцать змеек, отыскал единственную, у которой не хватало чешуйки. А она уж сама к нему ластится, шею обвивает, ползёт под рубаху. Обрадовался Лесовик, обнял жену крепко-крепко, а она раз – и укусила его в самое сердце.
Пропал тут Лесовик, и Большая Рыба спал крепко ещё триста лет, довольный тем, что получил самое дорогое. Ведь нет ничего для человека дороже его жизни.
С той поры, сказывают, не видать ни Лесовика, ни его жены-змейки. Да и то студёное озеро пойди сыщи! Сгинуло оно, никому не открывается. Зато стали примечать в ближних лесах диво дивное, незлобивое. Ходят рядком, говорят ладком девушка да парень – оба статные, собой пригожие, а волосы у них зеленей весенней травы, а глаза прозрачней ключевой воды. Коли спросишь их, чьих будут, говорят так: «Родились мы от матушки с батюшкой, от воды и травы, а воспитала нас девица-старица и дала наказ. А что за наказ, то не про вас. Иди, мил человек, своей дорогой и змеек в лесу не трогай».
Живочка
Давнее было времечко, спокойное, как степная река. Текло, перекатываясь волнами, к разливному устью. Сонная трава по берегам кормила всё живое впрок, готовила юный мир к смутному будущему.
В ту пору жила одна старушка. Скромно доживала свой век в избе на краю деревни у самого погоста, будто давно сдружилась со смертью. Но подруга не спешила на огонёк её жизни – всё скрипела костьми где-то рядом, а в дверь не стучалась. Во всякое утро, просыпаясь, думала старушка: «Вот бы смерть прибрала поскорее».
Одно только мешало уйти с лёгким сердцем: прожила она долго, а детей не нажила.
Раз выдалось дождливое тёплое лето, полное грибов и ягод, и старушка, что ни день, приносила из леса полную корзину. Однажды подалась – а лес пустой. Долго плутала, вороша палкой траву, все глаза проглядела – нет ягоды, как в землю ушла. Думала уже домой ни с чем поворачивать, как вдруг слышит: не то птица по-человечьи плачет, не то девица, как птица, поёт.
Пошла старушка на голос и оказалась на поляне, красной от ягод. Ягода вся как на подбор: крупная, сладкая, точно дикий мёд. А над поляной кружит птичка, да не простая. Солнце играет в её прозрачном звонком тельце, и вся-то она сияет, вся переливается.
Подивилась старушка эдакому чуду. Дай, думает, приманю. Нарвала ягоды и на ладони протянула. Птичка, будто никогда людей не знала, бесстрашно слетает в руку. Пригляделась старушка: вся она стеклянная, прозрачная, как лёд, даже косточки видно, а ягоду пьёт и от сока понемногу румянится. Как напилась, так заалела грудка, заволновалась – и разлилась птичка песней. Легко и пусто стало на душе у старушки от той песни. Никак ты смерть моя, думает. Вот и ладно, давно пора.
Посадила старушка птичку в корзину, набрала ей побольше ягод, прикрыла платком и понесла в избу. Радуясь, что помирать скоро, затопила баню пожарче, расплела долгую косу, выпарилась на славу, вымылась в семи водах. Вот закончила и пошла проведать, что там птичка. Открывает корзину – пусто. Растаяла, бедная, только стеклянные косточки остались. Взяла их старушка, увязала в платок, поплакала немного да и схоронила на погосте.
Ночью ветер выл под окнами, будто стая волков свадьбу играла. Старушка глаз не сомкнула до самой зари. Тревожно ей было, страшно: что-то теперь будет? Саму смерть зарыла – как людям в глаза смотреть? Вся измучилась, извелась. Едва небо посветлело, она уж на ногах. Глядит: идёт к избе девица, статная да ладная, только бледная – аж просвечивает. И ни цвета в ней будто, ни жизни. Идёт как есть, без платья, замызганным тряпьём прикрывается. Пригляделась старушка, а это её платок.
– Ты чьих будешь, милая? – спрашивает.
Девица молчит, белый волос на палец мотает. Завела её в дом старушка, сажает за стол:
– Ешь, дочка, сил набирайся. Может, и словечко молвишь.
А девица всё молчит, к еде не притрагивается. Тогда спустилась старушка в погреб и выставила прошлогоднее варенье: на-тко, полакомься. Девица взяла да и съела всю банку. А как съела, так щёки у ней порозовели, губы заалели. Смекнула тут старушка, что к чему: вот уж диковинная дочка мне на старость лет!
Открыла сундук, нашла лучший свой сарафан, ещё девичий, расписной, с каймой да оторочками. Обрядила девицу, белый волос в косу заплела, под платок убрала, и получилась дочка. Взглянула на неё старушка – будто себя молодую увидала. И назвала её, как саму когда-то звали, Живочкой.
Стали они жить вдвоём, по-семейному. Живочка оказалась в быту помощница, старым глазам отрада, а скромница такая, что лишней крошки в рот не возьмёт. Пойдёт по ягоды в лес, соберёт полную корзину на заповедной поляне, сама съест горсть – тем и сыта. Подзагорела на летнем солнце, волос потемнел, глаза зелёной воды набрались. Хороша стала Живочка! Только ни словечка от неё не услышишь. Зато по вечерам лилась по избе песня. Сядет она за кросна, сама ткёт, а сама трели выводит. Издали и не понять, что девица поёт: будто плачет по-человечьи невиданная птица.