Рассказал ей Лухар, какое зло творила Белянка, как детей с матерями разлучала, из семей похищала. Тут выбежали из леса бывшие игоши, красногрудый зяблик так и вьётся над их русыми головами. Увидали царевича, обрадовались ему, как родному: «Тятя, тятя!» – и ну обнимать да целовать в обе щёки. То-то было радости.
А Белянка-разлучница, едва морок рассеялся, вскрикнула страшно, будто от боли, бросилась из окна – и рассыпалась на солнце снегом. Белыми мухами спустился снег на город. Подивился народ: слыхано ли, посреди лета! Скоро он растаял, как и не было, а вода в землю ушла. Только у иных зевак, что снежинки ртом ловили, малые прядки на всю жизнь побелели.
Майская пляска
Одной весенней ночью, когда всякая малая жизнь уже пробудилась и тянется к человечьему теплу, старик Савел вышел на двор. Во дворе неуёмный Арапка брехал трусливо и отчаянно, чего раньше за ним не водилось. Савел кинул в него сапогом, но пёс ещё долго поскуливал в конуре, больше от страха, чем от обиды.
Савелу тоже стало муторно. Вдалеке, за дорогой, в терновом перелеске мерцали два огонька. Прищурился старик: что там?.. что за огни? Неспокойно в последнее время, ох, неспокойно. Сел он на крыльцо, размял папироску, прикурил от свечи и долго потом смотрел, как утекает дымок к рябой круглолицей луне. Вот вырвался из темноты мотылёк – и прямо к крыльцу, к рыжему пламени. Вьётся над свечой, ранит хрупкие крылья.
– Ай, пропадёшь, глупый, – качает головой старик.
Да разве ж послушает мотылёк?.. Враз истлел у огня и осыпался пылью. Спасался от тьмы, да об свет убился – и такое случается.
Савел вернулся в дом. В доме темно, только горит одна лучина. Сидит у окна Улита-краса, косу долгую с прозеленью всё расплетает, расплетает. Увидала Савела, спрашивает:
– Холодна ночь-то?
– Ничего, – отвечает Савел. – Да день всё же мудренее. Ложилась бы спать.
– Ох, не спится, дяденька. Под моим окном рыжий волк резвится, хочет меня украсть.
– То Арапка брехал, а не волк. Поздно, ложись.
Улита только головой качает, снова за косу берётся.
– Меня завтра на Майскую ночь позвали – нешто сходить?
– Сходи, – обрадовался старик, – конечно, сходи.
А улита ему:
– Коли пропаду в один день, так вы по мне не тужите.
– Да что ж я, не понимаю? Ты девка молодая. Лесная. Как пришла, так и уйти вольна.
– Вы ложитесь, дяденька, – говорит, а сама смотрит во тьму за окном, – я ещё посижу.
Дед Савел помялся подле Улиты, снял несколько путаных прядей с её рожек-веточек, да озлился на самого себя не пойми за что и побрёл к печке.
На порог его дома это чудо явилось, когда была ещё жива старуха. Она-то и приютила: девка – она девка и есть, а что рожки у неё и волосья кой-где зелёные, так то разве горе? Назвала Улитой и оставила при себе помощницей. Научила по хозяйству справляться, а что с ней дальше делать, не успела сказать: померла, сердечная.
Скоро пронеслись зимы да вёсны – расцвела Улита, колдовской красой налилась, так что старик Савел замирал, на неё глядя, будто диковинную птицу видел. Уж бы посватался кто – хоть мельник, хоть сам леший! Отдал, и с превеликим удовольствием, лишь бы спокойно век дожить да к старухе отправиться. Только Улита других людей боялась, из дома не выходила. А нынешний год совсем растревожилась. Всё глядит в окошко да слушает, и мерещится ей то тень-плясунья, то царь лесной о семи рогах, то дикий рыжий волк.
На другую ночь собрались деревенские парни и девушки лето встречать, кличут Улиту. Встрепенулась она, раскраснелась, повеселела. Говорит старику Савелу:
– Дяденька, а пойдёмте со мной через костёр прыгать?
Замахал на неё Савел:
– Ты иди, резвись! А с меня какой теперь прыгун?
– А такой, – смеётся Улита, – что если прыгнем вместе, вмиг помолодеете и сделаетесь писаным красавцем.
Была не была – согласился старик.
Вот пришли на поляну. Небо ясное, звёздное. Столбы костров гудят, брызжут искрами, трещат сухим деревом. Молодые уж хороводы водят, русые их головы, цветами увенчанные, так и мелькают среди пламени. Вот стали они прыгать, кто поодиночке, кто парами. Визг, смех, песни! Взлетают волосы к самой луне, поджимаются белые ноги – и пропадает девица в дыму костра, будто не было. С той стороны её уже ловят юноши, да кто поласковей будет, с тем, глядишь, и пойдёт цветок папоротника искать.
– Готовы? – Улита сжимает стариковскую руку, слабую, дрожащую.
Медлит дед Савел. Вдруг – что такое? Выбежал из леса на поляну промеж костров кто-то чужой да незваный. Сам стройный да рыжий, будто огнём поцелованный, вместо лица волчья маска. Влетел в хоровод, закружился – и ну хватать девок, ну подбрасывать! Снова визг, хохот!.. Одна Улита дрожит всем телом.
– Что с тобой, Улитушка? – забеспокоился Савел.
– Нашёл, – шепчет, – нашёл он меня до срока, дядя.
– Нашё-ё-ёл! – воет рыжий диким зверем. – Ну что, ну что, сердечко моё трепетное, думала укрыться среди овец? Ан рожки-то выдают!
Настиг Улиту и давай скакать вокруг: то щипнёт, то кольнёт, то за нос укусит. Дикая пляска! У деда Савела разум помутился, в глазах потемнело, голова пошла кругом. Чёрные мухи зарябили перед лицом, скрывая и костры, и Улиту, только волчья маска всё подпрыгивает, и ерепенится, и взвизгивает, и хохочет.
– Прочь, – хрипит Савел. – Сгинь, нечисть, пропади!
– А ты не лезь, старик, тебя не касается, – рыкнул паяц и толкнул Савела.
Крепко держал Савел Улиту, да чужак оказался сильнее. Полетел старик кувырком, еле с огнём разминулся. Охая, поднялся: гудит перед ним живое пламя, столб бьёт выше прочих, а рыжий тянет Улиту прямо в огонь. Плюнул Савел – всё одно пропадать! – разбежался да и прыгнул следом. Жадно лизнуло ноги, глаза выело дымом, мир закружился и пропал.
Очнулся Савел – поляна пуста. Только костры горят, да трещит дерево, да где-то вдали слышится шакалий хохот. На него-то и побежал Савел. Вот бежит и чует: легко ему, будто мешок камней скинул, ноги крепкие, сердце сильное. Смотрит, а в руке у него не то травы пучок, не то зелёный локон. Да это же Улитины волосы!
– Всё-таки прыгнул вместе с тобой, Улитушка.
Намотал волос на палец и припустил через поле да через лес. Там и тут чудится ему хохот, маска будто из каждого куста выглядывает. Рыжая чудь водит Савела за нос, морочит.
– Куда Улиту дел? Отдавай! – требует Савел.
В ответ ему – лай да визг, из темноты несётся на него горящая рыжим огнём морда:
– Не по плечу старику озёрная девка! Моя она, таков уговор!
Отпрянул Савел – маска мимо пролетела, да только поворотила и пошла на второй круг. Зубами клацает:
– Девять лет искал, девять лет сторожил и ещё столько же владеть буду!
Чувствует Савел, Улитин волос крепко обвил палец, впился в кожу, будто просит: не отпускай. Присмотрелся он к рыжей маске – а в зубах у ней шнурок. На том шнурке висит раковина-завиток. Улита, значит. Бросился Савел прямо в рыжую пасть, крепко схватил подвес, тут волчьи зубы и клацнули, прожгли пальцы до кости.
– Отступись, старик, – ворчит нечисть. – Моя добыча.
Крепко держит Савел Улиту, не отдаёт. А жар от пальцев уже до плеча поднялся, всю руку изнутри прохватил рыжим огнём. Тут небо посветлело, крикнул далёкий петух – взвыл рыжий волк и пропал, как не было. Тут упал без сил Савел, и капнула кровь с руки в сухую траву. Ожила трава, позеленела, распустилась цветами – и явился чудной олень о семи рогах. Опустил он к Савелу тяжёлую голову, коснулся раны мягкими губами, вытянул из пальцев шнурок. Тут же обернулась ракушка Улитой. Обняла она оленя за шею, будто отца родного, и бок о бок пошли они в лес.
– Вставай и ты, – позвала Улита. Поднялся Савел, побрёл по её следам. Рука больше не болела, а юная сила бурлила в сердце, как в былые времена.
У кромки леса поджидала его девица. Узнал её Савел, обрадовался родной душе. Рука об руку прожили они целую жизнь и состарились. Рука об руку ушли, молодые и вольные, по весеннему полю.
Наутро деревенские отыскали старика Савела среди потухших костров. Ладонь у него была обожжена до кости и за ночь насквозь проросла травой. Пёс Арапка выл по хозяину ещё девять дней и девять ночей, а потом убежал в лес – только его и видели.
Чир и Шушанка
Если повернуть от столицы ровно на восток и пройти таким путём три полных месяца, окажешься в краю кедров. Давным-давно там цвело болото, да такое огромное – дальнего края не видно. Триста лет оно росло и тучнело, всякую живность привечало.
На том болоте исстари жили мавки с водяными. Весело жили, сами себя, как могли, развлекали. То выпью кричат, то прыгают по кочкам наперегонки с лягушками, а то человека в болото тянут. Тиной их не корми – дай кого-нибудь оморочить.
А делают так: сперва светом гнилушек завлекут в трясину, сами же сидят в ней тихонько, только макушки торчат. Человек идёт за огнями, шагает с кочки на кочку. По головам, значит, мавкиным, всё дальше и дальше уходит в болото. Вдруг кочка провалится под ногой – тут уж держись! Накинутся, опутают, сердце сдавят в лапах и утянут под воду. Чуть хлебнёшь болотной воды – назад дороги нет. Зелень под кожей заиграет, плеснёт в глаза, диким папоротом обовьёт голову. Если девушка попадётся, мавкой станет, если юноша – водяным. Хорошо живут болотные: век у них долгий, мох с каждым годом всё мягче, о прошлом и не вспоминают.
Чир был водяным, таким же, как другие. Вёсны танцевал, лета пел, зимы крепко спал подо льдом со своей мавкой Шушанкой. Однажды нашёл он на болоте птичку варакушку. Сама серенькая, на грудке как будто монисто – и крыло ранено. Нехорошо, подумал Чир, когда со своего пути сбиваешься. Взялся выхаживать варакушку, а она пела ему песни о большом мире: о горах и реках, о полях и городах да обо всём, что в дальних странах делается.
– Как огромен и красив мир! – восхищался Чир. – Вот бы самому поглядеть.
А Шушанка только посмеивалась над песнями варакушки: