Об образном строе серебряных и золотых художественных изделий из майкопского кургана[6]
Раскопанное в 1897 г. захоронение «царя» в Большом майкопском кургане ныне датируется в пределах 3600–3000 гг. до н. э. (Мунчаев 1994; Рысин 1997; Пиотровский 1998; Трифонов 1996; 1998). Даже если рассматривать только серебряный сосуд с горным ландшафтом из этого комплекса, то приходится констатировать, что по качеству и разнообразию размещенных на нем изображений и используемых мастером изобразительных приемов, по совершенству и оригинальности композиции он уникален среди всех сохранившихся произведений искусства IV тыс. до н. э. Все синхронные ему аналогии из Двуречья и Египта касаются лишь отдельных изображений животных, а более полные аналогии из позднейших времен относятся лишь к отдельным частям целостной композиции на сосуде и проигрывают рядом с ним в свободе творчества и богатстве изобразительных приемов (Фармаковский 1914; Rostovtsev 1920; 1922; Андреева 1979; Трифонов 1998). Если же рассматривать все золотые и серебряные изделия из кургана в их сложной соотнесенности друг с другом и с другими вещами и элементами погребального обряда Большого майкопского кургана, то становится несомненной уникальность всего Майкопского комплекса среди широкого круга синхронных соседствующих древностей, в том числе происходящих из Двуречья, Восточной Анатолии и Сирии, где находят наиболее убедительные аналогии многим элементам майкопской культуры.
Принимая во внимание столь раннюю дату Майкопского кургана (предвосхищенную в работах М. И. Ростовцева) и уникальность этого комплекса, попытаемся постигнуть семантику майкопских художественных изделий, исходя не столько из сомнительных и неполных аналогий, сколько из анализа композиции и внутренней связи изображений на каждом из них, а также из соотнесенности этих изделий между собой и их места в системе всего комплекса. Задуманное исследование затрудняется отсутствием полной и подробной публикации Большого майкопского кургана, однако и уже опубликованные материалы позволяют предпринять новую попытку их осмысления. Первые наметки в этом направлении уже сделаны к 100-летию раскопок кургана (Мачинский 1997б), а развернутое изложение гипотетической концепции предлагается ниже[7].
Главный шедевр Большого майкопского кургана — сосуд с горным ландшафтом — отчетливо делится по вертикали на две части: слегка расширяющееся горло и шарообразное тулово с округлым дном, удобно умещающееся в руке. Два ушка у основания горловины (для ручки, за которую сосуд мог подвешиваться) делят по окружности весь сосуд и все изображения на нем также на две части («лицевую» и «оборотную»?).
Изображения, нанесенные контурной чеканкой (Пиотровский 1994), четко разделены на четыре горизонтальных уровня: горы на горловине, два ряда животных и «море» (водоем) на тулове. Все уровни пронизываются и объединяются изображениями двух рек, текущих с гор в море (самые верхние из «уголков» и черточек, изображающих воду в реках, заходят на нижнюю часть горла и находятся на одном уровне с нижними линиями, изображающими нижний ряд гор).
Поражает совмещение в рамках целостной композиции трех способов изображения природных объектов (реки и море изображены увиденными сверху, как на карте, животные — контурно, «в профиль», а горы и верховья рек — как бы «в перспективе», с тремя, а иногда и четырьмя последовательно отдаленными «планами»). И все это многообразие сюжетов и приемов — на миниатюрном сосуде (9,6 см высоты), тогда как в могилу были поставлены серебряные сосуды в два раза большие в высоту и в несколько раз по площади поверхности, на которых, казалось бы, удобнее развернуть столь емкую по содержанию и продуманную по исполнению композицию! Несомненно, именно малый шаровидный сосуд, наиболее тесно соотнесенный с «царем», в определенных ситуациях державшим его в руке, был особо выделяемым предметом.
В силу того, что изображения, нанесенные на шарообразную поверхность, чрезвычайно трудно спроецировать на плоскость, да еще и совместить их с изображениями на цилиндрообразном горле, вниманию читателя предлагаются два варианта развертки на плоскость и прорисовки, в каждом из которых есть свои преимущества и недостатки (рис. 2). Только внимательное всматривание в эти прорисовки и сопоставление отдельных композиций на них с фотографиями сосуда (рис. 1) позволит читателю проследить и проверить ход дальнейших рассуждений.
В содержательном плане изображенная картина трехчастна: горы, равнина, по которой идут два ряда животных, и море, вокруг которого движется нижний из этих рядов. Верхний, наиболее обозримый и значимый ряд животных четко делится на две части: лев, с рыком преследующий дикого жеребца, и два быка-тура, обращенных рогами друг к другу. Каждая пара расположена строго на одной из сторон сосуда, разделенных упомянутыми ушками, а также изображениями рек, которые в своем среднем течении находятся как раз под ушками. Однако и верховья двух рек, и их русла, и устья расположены отнюдь не строго симметрично: верховья и устья сближены с той стороны сосуда, где изображены лев и конь, и удалены с другой, а русла изогнуты по-разному, и реки существенно различны по длине (одна около 14 см, другая около 11 см). Таким образом, на тулове сосуда выделены чуть более ограниченная территория некоего конкретного междуречья («Двуречья») и чуть более обширная внешняя за его пределами. И именно внутренняя территория максимально насыщена разными изображениями, среди коих доминирует царственный лев.
Напомним, что в своей классической работе Б. В. Фармаковский настаивал на конкретности всей системы изображений на сосуде, имевшей в виду, по его мнению, не «отвлеченную идею вселенной», а «одно определенное царство или область», и даже «область, ограниченную потоками» (Фармаковский 1914: 64–69), что полностью подтверждается проведенным выше анализом.
Однако, настаивая на конкретности «области, ограниченной потоками», Б. В. Фармаковский одновременно полагал, что эти «потоки», изображенные впадающими в одно море, на самом деле соответствуют двум рекам, которые в реальности текут в противоположных направлениях и впадают в два разных моря (Кубань — в Черное и Терек — в Каспий), а следовательно, добавим, не могут ограничивать никакой «определенной области» или «определенного царства», расположенного между ними. Думается, этот единственный случай недоверия Б. В. Фармаковского к отмеченной им же конкретности изображений, причем недоверия к узловому, системоорганизующему элементу композиции, и увел его от «расшифровки» изображенной обобщенно, но точно географической реальности. Мы исходим из «презумпции доверия» <к конкретности изображенного> и полагаем, что на сосуде изображены не два реальных моря в виде одного условного, а действительно одно, вполне конкретное, слегка удлиненное и с асимметричными берегами море, в которое впадают две реки. Чтобы понять, какие это именно реки, надо заняться их истоками, которые — в горах.
Горы трактованы как единый трехъярусный хребет, над которым возвышаются отдельные вершины с округлыми, смягченными очертаниями — явно вечноснежные (четвертый ярус). Поражает конкретность и разнообразие в изображении горных цепей различных ярусов и отдельных гор. Можно определенно выделить восемь вариантов их отображе-ния: мягкая непрерывная слабоволнистая линия — холмы первого яруса (рис. 3: 2: 1); как бы накатывающие друг на друга волны — поднимающиеся одна за другой невысокие горы первого яруса (рис. 3: 2: 2); мягко очерченные симметричные вершины второго яруса, чьи склоны переданы пересекающимися линиями (рис. 3: 2: 3); пилообразные ряды из остроугольных вершин, соответствующие скалистым бесснежным горам второго и третьего ярусов (рис. 3: 2: 4); расположенные за ними округлые вершины четвертого яруса — явно вечноснежные (рис. 3: 2: 5); возвышающаяся над ними единичная снежная вершина в виде конуса, закругленного наверху (рис. 3: 2: 6); большая одиночная гора с вершиной, подобной предыдущей, но покрытая «чешуйками», передающими ее уступчатость (рис. 3: 2: 7); две доминирующие надо всем огромные горы абсолютно одинаковой высоты с мягко очерченными двойными вершинами с легким превышением правой вершины над левой и небольшой седловиной между ними; сходство очертаний заставляет отнести их к одному варианту (рис. 3: 2: 8).
Чтобы оценить по достоинству реализм и подробность этого горного ландшафта, сопоставим его с приведенным еще Б. В. Фармаковским более поздним (середина III тыс. до н. э.) изображением на цилиндрической печати из Двуречья сюжета «бог, освобождаемый из заключения в горе» (рис. 7: 1). По мнению Х. Франкфорта (Frankfort 1948: 286, 323–324, fig. 50), здесь изображен миф, имеющий в виду конкретного бога-героя и конкретную гору. Однако само изображение цепи гор и возвышающегося над ней двучастного горного массива, в котором и заключен бог, отличается крайним схематизмом: все вершины гор изображены единообразно. Рядом с центральным горным массивом стоит персонаж, чрезвычайно похожий на «бога», заключенного в «горе»; от плеч этого персонажа к горам идут два условно изображенных потока воды разной длины — тоже своего рода «Двуречье» (к слову, Евфрат и Тигр также заметно различаются длиною). И опять же эти потоки изображены значительно схематичнее, чем две реки на нашем сосуде.
Рисунок 1. Сосуд с пейзажем. Середина — конец 4 тыс. до н. э. Россия. Серебро. Майкопский курган (курган Ошад). Инв. № 34/94. Фото В. С. Теребенина © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018
Изображенные на сосуде горы, по наличию среди них округлых вечноснежных вершин верхнего ряда, а также доминирующей двуглавой вершины, соотносимой с Эльбрусом, и одиночной вершины, удачно сопоставленной Б. В. Фармаковским с Ушбой (Ужбой), заставляют согласиться с ним в том, что здесь изображен участок западной половины Большого Кавказского хребта (Фармаковский 1914: 72–76). Неприемлем альтернативный вариант — горы Армении с берущими там начало Тигром и Евфратом (Мунчаев 1975: 218). У истоков этих рек нет подобных хребтов с большим количеством вечноснежных вершин, а доминирующая вечноснежная вершина — Большой Арарат — не двуглава (Малый Арарат представляет собой отдельную гору, которая ниже большого на 1252 м). Кроме того, современные Тигр и Евфрат не впадают отдельно в море, а сливаются в одну реку — Шатт-эль-Араб, а в древности, как полагают, текли в нижнем течении рядом на близком расстоянии и впадали в узкий и длинный болотистый лиман (Дьяконов 1982: 51, карта с. 382–383). К слову, именно так (т. е. смешивающими свои воды в нижнем течении) они и изображены на ассирийском штандарте (рис. 7: 2). На сосуде же изображены реки, впадающие на большом расстоянии друг от друга в округлое, слегка удлиненное замкнутое море.