– И что – он? Изменщик коварный?
– Что-то вроде того. Вот вы вчера рассказали, что он девицу какую-то в ресторане обхаживал. Да и раньше мне намекали, что он не прочь за молодушками приударить. Я-то думала, что тоже молода для него. Ему шестьдесят лет, мне – пятьдесят. Десять лет разницы – это немало. То есть надеялась, что в его глазах не выгляжу очень пожилой. А вот он, оказывается, так не думал. Рассказывал мне, что мечтает уйти на покой и уехать жить к теплому морю. Я надеялась, что меня с собой позовет. Честно, надеялась! Глупо, да?
Она посмотрела на меня с такой мольбой! Ожидала, что стану разуверять.
И я не подвела:
– Ну что вы, Вероника Анатольевна! Ничего не глупо. Вы, как любая нормальная женщина, хотели свить гнездо – и для себя, и для него.
Она с готовностью закивала:
– Вот именно: гнездо! Уютное, теплое, чтобы нас обоим было в нем хорошо. А он, паразит, взялся девиц обхаживать! И они не отказывались! Ну, с его-то деньгами.
Мне надоели эти стенания, и я легонько подтолкнула ее в нужное русло:
– Так в чем вы себя вините? Что-то я никак не пойму.
Она сделала «страшные глаза» и произнесла трагическим шепотом:
– Катя, я его отравила.
Настала моя очередь сделать «страшные глаза»:
– Да ладно вам на себя наговаривать. Вы что, Лукреция Борджиа? Носите в перстне яд? Она горестно покачала головой:
– Яд не понадобился. Хватило просто моей злости. Потеряла контроль над собой. Я же знала, что у него сердце слабое. Он пришел ко мне, как обычно, чай попить. А я предложила кофе. Он отнекивался, говорил, что ему врач запретил кофе совсем. А я убедила, что от одной чашечки вреда не будет.
– Экая вы коварная женщина. – подняла я брови. – Считаете, что чашка кофе оказалась фатальной? А может, и не в кофе было дело?
– Вот именно, что не в кофе, – жарко зашептала она мне на ухо. – Я в кофе налила много сердечных капель. На основе ландыша, кажется. Их принимают по счету: десять капель, не больше. А я в чашку целый флакончик вылила! Для того и предложила кофе, чтобы вкус замаскировать. Так что запретный кофе, да еще и с лошадиной дозой лекарства.
Вот вам и результат.
Я сидела с ошалелым видом и только ресницами хлопала. Молча. Вероника тоже надолго замолчала, искала в сумочке следующий бумажный платок. Молчание затягивалось. Надо было что-то сказать.
– Однако, Вероника, Анатольевна. Не думала, что вы так просто сможете человека убить.
Она горестно стукнула кулаком себя в грудь:
– Да не собиралась я убивать! Понимала, что у него случится сердечный приступ. Надеялась, что попадет он в больницу. А я бы рядом была, ухаживала за ним. Ведь ни одна девица не будет сидеть у постели старика с больным сердцем! А я бы сидела. Стала бы для него незаменимой. Чтобы он убедился, что на меня можно надеяться. И предложил бы мне остаться с ним. А оно вон как вышло.
Чудные дела твои, Господи! Такие страсти, и где? В доме престарелых. И как же мне реагировать на ее неожиданные откровения?..
Она больше не плакала. Выплакала всё. Сидела, тупо уставившись в одну точку на кафельном полу. Наверное, рассказав мне свою страшную тайну, она успокоилась. Как брадобрей Мидаса, который, узнав о том, что у царя ослиные уши, и рассказать об этом не смел, и хранить тайну в себе больше не мог. Он выкопал в земле ямку, прошептал туда свой секрет и успокоился. Для главного экономиста такой «ямкой» послужила я. Теперь, как в старом одесском анекдоте, она будет спать спокойно, а не спать предстоит мне. Вот спасибо-то.
Вздохнув, я взяла ее за руку:
– Вероника Анатольевна, вы кому-нибудь еще об этом рассказывали?
Она помотала головой с самым разнесчастным видом:
– Никому. Только вам.
– Вот и хорошо. И не говорите. И сами об этом забудьте. Не было этого ничего.
– Но. как же не было? – слабо запротестовала она. – Выходит ведь, что я убийца! Меня теперь в тюрьму посадят?
– Не посадят. Если никому не скажете. Да и зачем вам рассказывать? Николай Иванович все равно не воскреснет, а вот у вас действительно могут быть большие неприятности. Если кто-то узнает.
– Так вы же знаете!
– Это не в счет. Я действительно человек новый, чужой. Мне ваши местные страсти-мордасти вообще ни к чему. Полиция, конечно, может заинтересоваться. Так не давайте им повода! Рассказали мне – и хватит. Просто забудьте, как будто вы ничего не делали. А я вашу тайну не выдам.
– Спасибо вам, Катюша! Вы мне так помогли.
– Главное – не проговоритесь. Тогда никто не заподозрит, что смерть была не случайной и вы имеете к этому отношение. А сейчас давайте уже пойдем кофе пить.
Она кивнула и стала зачем-то рыться в сумке. Потом встала, умылась и долго смотрела на себя в зеркало:
– Глаза опухли, нос красный. Как в таком виде людям на глаза показаться?..
– А мы здесь посидим и подождем, пока ваше лицо придет в норму. Или позвоните Соболеву и скажите, что внезапно разболелись и ушли домой.
Она воззрилась на меня с ужасом:
– Что вы, никак нельзя! Такие дела в офисе. Еще и я уйду? Нет, мне надо быть сегодня на работе! Вы правы, пересижу здесь недолго.
Мы пошли в зал, взяли себе по чашке кофе и сели за столик подальше от барной стойки. Она тихонько рассказывала мне небольшие подробности своего «романа» с главбухом. Насколько я поняла из ее сбивчивой речи, на самом деле там никакого романа не было. Николай Иванович изредка заходил к ней почаевничать, чтобы не скучать в одиночестве.
С кем попало он бы чаи не распивал, но главный экономист – вполне подходящая компания для главного бухгалтера. Тем более и по работе они связаны – теснее некуда. А эта милая одинокая женщина нафантазировала себе большую любовь на ровном месте.
Чтобы окончательно ее успокоить, я сказала:
– Перестаньте себя корить. Ведь если бы я не рассказала вам о той девице, ничего бы и не произошло. То есть на самом деле можно считать, что Николай Иванович погиб по моей вине. Вот бы он удивился, если бы узнал. Но он не узнает. И никто другой узнать не должен. Это только наша с вами тайна. И мы должны похоронить ее в своих сердцах.
Связав ее «общей страшной тайной», я немного успокоилась. Она ведь разумная женщина. Скоро угомонится и поймет, что незачем ей делать ненужные признания.
Мы посидели в кафе до тех пор, пока ее лицо и нервы не пришли в порядок окончательно. И только тогда пошли в офис.
В офисе я пробыла недолго. Соболева там не было, а немногочисленные сотрудники, что попались мне на глаза, ходили с потерянным видом. Настроение у людей было тревожное. Сделав для проформы кое-какие замеры, я поспешила убраться восвояси. Вадик же велел там не отсвечивать. Да мне и самой не очень-то хотелось.
По дороге домой я заехала за продуктами в супермаркет. На кассе опять сидела Ирка Рыкина. И опять меня не узнала. Да оно и к лучшему.
Соболев не звонил и не появлялся. Я не знала, чем он занят, и мне это не нравилось. Но трогать его сейчас – себе дороже.
Промаявшись целый день в неведении, я к вечеру рискнула его набрать:
– Чем занимаешься?
– В чужом компьютере шарю.
– Ты что – хакер?
– А ты звонишь по делу? Или поболтать? – переключил он разговор.
– Приходи ко мне чай пить. Я пирожные купила. И сыр швейцарский.
Помолчав, он буркнул:
– Сейчас приду. У тебя, как всегда, открыто?
– Как всегда.
Дав отбой, я понеслась на кухню – сооружать бутерброды и красиво укладывать их на расписную тарелку. Конечно, одним сыром не обошлось. В ход пошли также оливки, колбаса, майонез, листья салата. Не знаю, как Соболев, а я серьезно проголодалась. Надеюсь, он тоже.
Через пять минут мы сидели за столом. Он молча наминал бутерброды. Я тоже. Решила не надоедать ему разговорами, пока не насытится. Из голодного мужчины собеседник никудышный.
Когда перешли к пирожным, я спросила:
– Так ты что, правда хакер? Зачем шуровал в чужом компе?
– У нас ЧП: скоропостижно скончался главбух.
Я на это никак не отреагировала. Я же не знала – рассказала ему Вероника о том, что виделась со мной, или нет. Просто осторожно спросила:
– А при чем здесь чужой компьютер?
– Это его компьютер.
– Тебе разрешили его забрать?
– А кто мне должен был разрешать?
– Полиция. Разве нет?
Он удивился:
– Катя, при чем здесь полиция? Смерть не криминальная, человек умер от сердечного приступа.
– И ты сразу полез в его компьютер? Или не ты? Кто там перехватил бразды управления бухгалтерией?
– Я говорю не о рабочем компе, а о домашнем ноутбуке. Мы сегодня пошли к нему на квартиру – осмотреться, вещи взять для похорон. Он один жил. И я прихватил его ноут с собой. Сам не знаю – зачем.
А вот и врешь, милый. Прекрасно знаешь. Знал, что главбух за тобой «хвосты подчищает», поэтому нельзя было допустить, чтобы этот ноутбук попал в чужие руки.
Но вслух я этого, конечно, не сказала. Вслух я спросила беспечно:
– Нашел там что-то интересное?
– Нашел. Очень интересное.
Я улыбнулась:
– Неужто такой почтенный человек хранил там порнуху?
– Хуже, Катя. Человек этот оказался не таким уж почтенным. Он был двойным агентом. Я ему доверял, как себе. А он, подлец, работал на врагов.
– Как-то ты нехорошо говоришь о новопреставленном.
– Он другого не заслуживает. Сливал им всю информацию, получал за это деньги немалые. Да еще и меня, оказывается, обворовывал самым бессовестным образом.
– Как ты это узнал? Умеешь взламывать пароли?
– А не было никаких паролей. Все файлы открываются просто.
– Не может быть! – не поверила я. – Если он вел двойную игру, так должен был на семь замков запирать такие сведения.
– А он не боялся никого. Говорю же: один жил. Квартира на сигнализации. Никто его ни в чем не подозревал. Никогда в жизни. Он еще на отца моего работал, так что мне достался по наследству. Я бы в жизни не подумал, что Николай Иванович способен на такую низость. Даже и теперь не верится.