выслушивать предложения соседей — поселитесь у нас. Подполье имеет свои законы, в нем гораздо больше предварительных договоренностей, чем в нормальной жизни. Вообще нелегальная жизнь сплошь состоит из условностей. Целый день он активно ездил, шагал по городу. Все чисто. Вечером — в адрес, с чемоданом. Кто же открыл дверь: хозяйка или ее сын? Открыл сын, визитер спросил о сдаче комнаты в наем, согласно объявлению. Да, так. Сын позвал мать. Все было разыграно между ним и хозяйкой как по нотам. Для непосвященных, а сын не был в курсе их дела — совершенно безобидный визит по объявлению. На вопрос, сколько он думает здесь пожить, ответил: минимум месяц. Не мог же он сказать, что дней пять-шесть — несолидно получилось бы, ибо в таком случае хозяйке он был бы невыгоден. А так все по-житейски. Через неделю появятся изменения: встреча с другом, выгодное предложение. Мало ли что. А пока, чтобы не показываться лишний раз на улице и не мозолить глаза соседям, он заболевает, чувствует недомогание и находится дома. Хозяйка уходит по утрам, она уборщица, и к полудню уже возвращается, парень работает полный рабочий день, приходит домой к вечеру. Постой, а кем же он работал? Бухгалтером или кассиром в магазине? Да, скорее последнее, для бухгалтера он был еще зелен. Узнал ли он его? Мгновенно! По утиному носу и бровям на разных уровнях. С годами лицо этого кассира смазалось, растаяло в памяти, а увидел — и его образ восстановился. И еще шаркающая походка, но это вне фотографии, память выдала как дополнение. Парень как парень. Конторщик, бесцветная личность. По отзывам матери, его начинали привлекать к выполнению отдельных поручений по линии МОПРа, но Ванаг как квартирант разговоров на политические темы избегал. Болтал с ним о пустяках: скачках, лотереях, в чем парень разбирался хорошо. В один прекрасный день Ванаг продемонстрировал полученное им якобы из Лиепаи, на почте до востребования, письмо от старого друга с предложением хорошей работы и с условием, что он тотчас должен приехать. На самом деле письмо кое-как состряпал он сам, пока в доме никого не было. Хозяйка для вида поохала: как же так! В случае необходимости она могла сказать, что ей заплатили за месяц вперед, в накладе она не осталась. На другой день он уехал, только не в Лиепаю, а в Вентспилс. Там работа партийного функционера закрутила его: череда встреч, новые лица. С одной стороны, подбирай людей осторожно, будь конспиративен, с другой — не отрывайся от масс, не стань сектантом. Вообще, соображай. Так прошло три месяца — и арест на улице. Обыкновенная сценка. Подошли двое, запихнули в машину, щелкнули наручники. Кто мог выдать? Задумывался не один раз, но категорического ответа и сегодня не имеется. Был один подозрительный момент: за наделю до ареста на улице встретил случайно старинного знакомого, с которым воевал в одном полку в гражданскую войну и который вернулся в Латвию из России в начале двадцатых годов. Ванаг, естественно, не разубеждал его в том, что вернулся тем же порядком, что и собеседник, но разве он мог знать правду о Ванаге, что тот работал и учился в Москве? Конечно, мог… …Все эти мысли Ванаг изложил шефу, а вызванная в кабинет стенографистка — записала. Шеф не перебивал рассказчика. В конце он лишь сказал:
— Давай, отпустим нашу барышню, она отпечатает протокол. Сколько вам нужно времени? — обратился он к сотруднице.
— Минут пятнадцать-двадцать, товарищ генерал.
— Хорошо, идите. Знаешь, — обратился он к Ванагу, — позовем Конрада, увидишь его в новом качестве, он оформит протокол, — и нажал кнопку вызова. Вошел дежурный. Шеф велел позвать Конрада, спросил, кто ожидает в приемной и, услышав в ответ, что народ разошелся, не дождавшись приема, улыбнулся: — Ничего, до утра осталось меньше двенадцати часов, выдержат. Было бы что-то срочное — прорвались бы, — кивком отпустил дежурного и продолжил, обращаясь к Ванагу: — Эпизод встречи на улице с человеком, которого ты не видел десяток лет, за неделю до ареста мог быть фокусом политохранки. С такими «мизансценами» мне приходилось встречаться. Да, именно для того, чтобы ты подумал о нем, как о причине провала и отвода подозрений от действительного виновника ареста. Но здесь, как говорится, палка о двух концах. С одной стороны, если этот тип на улице узнал тебя, поболтал и побежал сообщить, то нелогично брать тебя через неделю, ведь надо за тобой поработать, удостовериться, что ты за птица, с кем встречаешься, где живешь. Масса вопросов возникает. Если же брать тебя через месяц-два, то это рискованно: вдруг ты увидишь слежку и смоешься из города. Где тебя искать? Опять же — теория вероятности: почему ты встретил этого дядю за неделю до ареста, прожив в городе три месяца, то есть двенадцать недель? Почему? Скажешь — бывает! Кстати, как его фамилия?
— Скажу — всякое случается, — поморщился Ванаг. — Возможно, ты и прав, а может и нет. Фамилия? Вайвод. Имя? Имя Георг. Да, Георг…
В этот момент дверь приоткрылась и вошел Конрад с тонкой папкой в руке. Увидев Ванага, он смутился, поздоровался с ним и с шефом.
— Так ты теперь моими делами прошлыми заинтересовался? — шутливо спросил Ванаг.
— Что вы, что вы, дядя Карл, — покраснел Конрад. — Вот протокол беседы, стенографистка передала, товарищ генерал.
— Не вводи сотрудника в краску, — вмешался шеф.
— Не бросайся защищать, — засмеялся Ванаг. — Францу я сдамся сразу. Ты прочитал эту запись, — указал он на бумаги, переданные им шефу. — Вопросы имеются?
— Только просмотрел, пока машинистка допечатывала последнюю страницу, — ответил Конрад.
— Возьми, читай внимательно, — сказал шеф, — обрати внимание на фамилию Вайвод Георг, потом проверишь. Заполни протокол опознания. Да-да, сейчас же. Будем закругляться. Ты знаешь, — обратился он к Ванагу, — наш господин бухгалтер, если мы его арестуем, долго не просидит, — и, отвечая на вопросительный взгляд Конрада, пояснил: — Готовится новый кодекс, в его проекте статьи о сотрудничестве с охранкой, царской или буржуазной, не имеется, так что, вот такое дело. Но разоблачить его надо.
— Товарищ генерал, — обратился Конрад, — мы получили новые материалы о том, что…
— Потом, завтра, не забивай мне голову на ночь, дай подписать бумаги, и мы пойдем, я провожу гостя. Я довезу тебя, — сказал он Ванагу.
Запихав папки с бумагами в сейф, шеф поднялся из-за стола, и оба старика, коренастые, грузные, попрощавшись с Конрадом и кивнув дежурному, прошествовали к лифту.
Допрос
Федин вечный вопрос «что это дает», помимо утилитарного подхода — делать или лучше не делать, имел и положительную сторону: все подвергалось сомнению, даже вещи весьма безобидные и однозначные. Шуточки шефа по поводу парижского варианта, как окрестили смелый план, до Феди дошли, Казик постарался, и теперь Федор Петрович стал более внимательным, чтобы, как он выражался, «по милости Конрада не влезть в новые истории». Франц тоже переживал по поводу этого плана, в душе надеясь, что шеф пересмотрит свой подход к нему, но заботы по сбору улик в отношении Зарса потребовали от него и Казика полной отдачи. О шуточках вспоминали только стоя в очереди в тесном буфетике учреждения, для расширения которого в здании места не находилось, так как начальство в нем не обедало.
Самым простым оказалась экспертиза документов о результатах наблюдения за домиком матери Зарса и получаемой политохранкой информации о подпольной деятельности прокоммунистических групп: шрифт был идентичным. Эксперты утверждали об этом с категоричностью, которую Конрад и Казик приветствовали, а Федор сказал, что это дает кое-что, но Зарса на этом совпадении не припереть. И он был прав, к шрифтам господин бухгалтер лично отношения не имел.
Надо было искать Пуриньша, требовалось найти что-то, на чем подловили Зарса в юные годы, если гипотеза шефа была верной. Неплохо было встретиться и с Вайводом, если он был еще жив.
Конрад искал долго и упорно любые данные, касающиеся мест работы Зарса. Их к началу тридцатых годов было не много: шофер, спичечная фабрика «Везувс», магазин готовой одежды, пивной завод «Алдарис». Зарс занимал небольшие должности, но шли они по восходящей линии, правда, с одной осечкой. На фабрику он поступил помощником бухгалтера, а попросту говоря, счетоводом, в магазине работал кассиром, затем был уволен и возник снова на пивном заводе младшим бухгалтером. Разглядывая этот послужной список, Конрад сравнивал его с известной детской игрой «Цирк», где надо было бросать кубик, на гранях которого были точки — от одной до шести, и фишки, в зависимости от выпадения очков, двигались то вперед на одно, два поля, ускоряя свой бег, если встречалась ведущая вверх лестница, поднимаясь на ряд-два выше, то съезжали вниз по веревке, на которой спускался незадачливый клоун. Конраду казалось, что увольнение из магазина было схожим со скольжением вниз, а должностной подъем на заводе означал чью-то мощную поддержку. Тем более, что по существующим правилам, при поступлении на должность кассира кандидат вносит значительный денежный залог.
Покрутился он вокруг этого вопроса изрядно: просмотрел в архиве имевшиеся документы по фабрике, магазину и заводу, проштудировал уголовную хронику в газетах за время, когда там работал этот клоун, извините, господин бухгалтер. Ничего полезного не обнаружилось. Хотя нет, не совсем точно. Оставался зримый туман, неясность вокруг ничтожного в мире события — увольнения из магазина в безработицу.
Надо было беседовать, но с кем? Особого выбора не было, годы и война разметали людей. Нужны были не просто там работавшие, а те, кто трудился рядом с Зарсом. Идя по цепочке, от одного сотрудника завода к другому, Конрад расспрашивал их о бывших владельцах до тех пор, пока один из собеседников с-недоумением не спросил его самого, мол почему бы ему не поговорить с главным бухгалтером Лидумсом, который знал всех, начиная от владельцев и кончая последним служащим. Эта находка ошеломила Конрада, удивила Казимира и заставила Федора бросить свою сакраментальную фр