Благодаря кому разруха
Дотебной жизни – где-то там,
Прижмешь свои к моим устам…
Поэза о тщете
В ее руке платочек – слезовик,
В ее душе – о дальнем боль…
О, как ненужен подберезовик!
О, как несладок гоноболь![60]
И лес, не давший исцеления,
Она меняет на экспресс,
На мимолетность и движение
Она меняет тихий лес.
Как раздражают эти станции!
Олюденные поезда!
Как в город хочется Констанции!
Как ей наскучила езда!
Навстречу яркому и резкому
И скорбному наперекор,
Она по блещущему Невскому
Пускает пламенный мотор.
То в опере Консерватории,
То в блеске званых вечеров,
То в промельке пустой истории
Старается расслышать зов…
Все тщетно. Явно обесцелено.
Ни в чем забвенья не найти.
Страдать до смерти кем-то велено,
И к смерти все ведут пути!..
Бирюзовая поэза
Как солнце восходит раз в сутки,
Восходит в крови моей страсть…
И счастья минуту украсть
Спешу у Тоски-Беспробудки,
Сидящей собакою в будке,
Оскалив зубастую пасть.
Вся уличка в маевой тюльке
Качается, чуть бирюзясь.
Окрепла поснежная грязь.
Эстонка проносит копчульки[61].
И в птичьем восторженном бульке
Есть с бульком крови моей связь…
Я молод! Отдайся мне, солнце!
Отдайся, вся зелень! вся синь!
Отдайся отдачей святынь
Пчелиной душе аполлонца!
Сквози, голубая коронца
Над ликом любимой! Аминь!
Эст-Тойла[62]
За двести верст от Петрограда,
От станции в семи верстах,
Тебе душа поэта рада,
Селенье в ёловых лесах!
Там блекнут северные зори,
Чьи тоны близки к жемчугам,
И ласково подходит море
К головокружным берегам.
Как обольстительное пойло –
Колдуйный нектар морефей, –
Влечет меня к себе Эст-Тойла
Волнами моря и ветвей.
Привет вам, шпроты и лососи,
И ракушки, и голоса,
Звучащие мне на откосе, –
Вы, милые мои леса!
Давно я местность эту знаю,
Ее я вижу часто в снах…
О, сердце! к солнцу! к морю! к маю!
К Эст-Тойле в ёловых лесах!
На лыжах
К востоку, вправо, к Удреасу,
И влево – в Марц и в Изенгоф[63], –
Одетый в солнце, как в кирасу,
Люблю на лыжах скользь шагов.
Колеса палок, упираясь
В голубо-блесткий мартный наст,
Дают разгон, и – черный аист –
Скольжу, в движеньях лыжных част.
О, лыжный спорт! я воспою ли
Твою всю удаль, страсть и воль?
Мне в марте знойно, как в июле!
Лист чуется сквозь веток голь!
И бодро двигая боками,
Снег лыжей хлопаю плашмя
И все машу, машу руками,
Как будто крыльями двумя!..
В Ревель!
Упорно грезится мне Ревель[64]
И старый парк Катеринталь[65].
Как паж влюбленный королеве
Цветы, несу им строфосталь.
Влекут готические зданья,
Их шпили острые – иглой, –
Полуистлевшие преданья,
Останки красоты былой.
И лабиринты узких улиц,
И вид на море из домов,
И вкус холодных, скользких устриц,
И мудрость северных умов.
Как паж влюбленный к королеве
Лечу в удачливый четверг
В зовущий Ревель – за Иеве,
За Изенгоф, за Везенберг![66]
У Сологуба[67]
Жил Сологуб на даче Мегар[68],
Любимый, старый Сологуб,
В ком скрыта магия и нега,
Кто ядовит и нежно-груб…
Так в Тойле прожил он два лета
На крайней даче, у полей
И кладбища, и было это
Житье мне многого милей.
Из Веймарна[69] к нему приехать
Мне нравилось в рассветный час,
Когда, казалось мне, утеха –
Искать в траве росы алмаз.
Я шел со станции, читая
Себе стихи, сквозь холодок.
Душа пылала молодая,
И простудиться я не мог.
Я приходил, когда все спали
Еще на даче, и в саду
Бродил до полдня, и в опале
Тумана нюхал резеду…
Юрьев
Где Эмбах[70], берег свой понурив,
Течет лифляндскою землей[71],
Как центр культурный, вырос Юрьев[72],
Такой радушный и живой.
Он, переназванный из Дерпта,
Немецкий дух не угасил.
В моих стихах найдется лепта
И Юрьеву, по мере сил.
О ты, столетняя крапива,
Нам расскажи про прежний пир,
Про вкус студенческого пива,
Про лязг студенческих рапир;
Нам расскажи о глазках Гретхен,
Сентиментально-голубой,
И о беседке в парке ветхой,
О кознях, деянных тобой…
О романтической эпохе,
О рыцарстве былых времен,
Как упоенны были вздохи,
И как безоблачен был сон!..
По этапу
Мы шли по Нарве под конвоем,
Два дня под «а́рестом» пробыв.
Неслась Нарова[73] с диким воем,
Бег ото льда освободив.
В вагоне заперты товарном –
Чрез Везенберг и через Тапс[74] –
В каком-то забытьи кошмарном,
Все время слушали про «шнапс».
Мы коченели. Мерзли ноги.
Нас было до́ ста человек.
Что за ужасные дороги
В не менее ужасный век!
Прощайте, русские уловки:
Въезжаем в чуждую страну…
Бежать нельзя: вокруг – винтовки.
Мир заключен, но мы в плену.
Край благословенный
Отрадно сознавать, что хлеба
Нам хватит вплоть до сентября,
Что эстов возлюбило небо,
Их плодородием даря.
И как ни хмурься Мефистофель,
Какие козни им ни строй,
У них неистощим картофель:
Так здесь налажен жизни строй.
Запасов разных хватит на год,
К тому же близок урожай.
А сколько здесь грибов и ягод –
Ты, русский, лишь воображай!
Весной начнется ловля рыбы –
Не знает кто эстляндских шпрот?
Ну как же не сказать «спасибо»
Тебе, трудящийся народ?
Благодаря тебе, быть может,
Меня Россия сохранит.
Освобожденный не острожит –
Своей свободы не чернит.
К морю
Полно тоски и безнадежья,
Отчаянья и пустоты,
В разгуле своего безбрежья,
Безжалостное море, ты!
Невольно к твоему унынью
Непостижимое влечет
И, упояя очи синью,
Тщетою сердце обдает.
Зачем ты, страшное, большое,
Без тонких линий и без форм?
Владеет кто твоей душою:
Смиренный штиль? свирепый шторм?
И не в тебе ли мой прообраз –
Моя загадная душа,
Что вдруг из беспричинно доброй
Бывает зверзче апаша[75]?
Не то же ли и в ней унынье
И безнадежье, и тоска?
Так влейся в душу всею синью:
Она душе моей близка!
Койт и ЭмарикЭстляндская легенда о белых ночах
Койт, зажигатель солнца, и Эмарик, гасунья,
Встретились перед ночью в небе, весной золотом.
Встречею чаровались. Койт запылал: «Чарунья!»
А Эмарик сказала: «Счастье в тебе, молодом».
И позабыла махнуть рукавом,