— Но моя компания не оплачивает непредвиденные расходы.
— К примеру, меня?
— Вас.
Мы вместе приняли душ, мылись и ласкали друг друга. Ее тело было роскошно, твердые груди торчали, бедра пружинили мускулами. Она пыталась льнуть ко мне, но эта белоснежная, почти девственная комната не была местом для подобных изысков. Я в свою очередь ласкал ее, и она приходила в экстаз. В ее дыхании чувствовался запах сигары, но это не было неприятным.
В кровати она взяла все в свои руки, если позволительно так выразиться, терпеливо и артистично управляла мной пальцами и ртом и вдруг приподнялась и с беспокойством взглянула на меня.
— Мне так жаль… Это свет раздражает тебя? Хочешь, я его погашу?
— Нет. Мне нравится любоваться тобой.
— Так… Ну, если это все, что ты желаешь…
— Нет.
— Что-нибудь еще? Я буду счастлива исполнить все, что ты пожелаешь.
— Да, может быть, еще кое-что. Я подумаю.
Она нахмурила брови.
— Мне будет больно? Я не люблю подобных вещей.
— А ты можешь позволить себе выбирать?
Она присела на корточки, распущенные волосы скрыли часть фигуры.
— Да. Но у меня есть подружка…
— Провались ты со своей подружкой! Нет у меня желания причинять тебе боль. Мои сигареты в салоне. Пойди принеси.
Мое сердце забилось, когда я смотрел на ее походку: прямая, гибкая фигура, округлые бедра, казалось, ласкали друг друга.
Она вернулась с пачкой сигарет в руках и сигаретой в зубах. Дала мне прикурить, затем поднесла зажигалку к своей сигарете и заколебалась.
— Мне можно?
— Да. И принеси мне виски без льда. Вода в сифоне.
Она тотчас вернулась, все так же с сигаретой в зубах, протянула мне стакан, уселась у ножки кровати и поставила между нами пепельницу.
— Почему тебе пришло в голову, что я хочу причинить тебе боль?
— Временами меня просят об этом.
— Но ты никогда не соглашаешься?
— Нет. Никогда. Это, ты знаешь… fare.
Она прикрыла глаза, постучала указательным пальцем по лбу, пытаясь найти перевод, и наконец воскликнула:
— Опасность.
— Опасно.
— Да, опасно. Все остальное я позволяю.
— В таком случае, я полагаю, мужчине должно быть трудно удивить тебя?
— Очень. Ты хочешь попробовать?
Я пью виски, потягиваю сигарету и изучаю свою компаньонку по игре. Какое-то напряжение сдавливает мне живот и все остальное.
— Возможно. Я способен на это, — ответил я.
Доктор Эрнст кивнул.
— Итак, вы могли мне и солгать.
— В каком плане?
— Вы сказали, что невозможно, чтобы жертва была приглашена к вам в квартиру, ибо она относилась к категории, которая вас не прельщает. И чтобы лучше обрисовать свой вкус, вы рассказываете мне об очаровательной проституточке из Лондона. Кристел. Почти ребенок. Маленькая, стройненькая, едва достигшая половой зрелости.
— Я не вижу…
— Но это первое приключение. А немного погодя, когда у вас был выбор между подобными Кристел малышками в Копенгагене, вы их оттолкнули, целиком и полностью увлекшись амазонкой Карен. Величественным толстомясым созданием, дыхание которой извергает сигаретный дух и которая охотно соглашается совокупляться на полу, лишь бы заполучить четыреста крон.
— Боже! Не думаете ли вы, что я развращен до такой степени?
— Это лишь пример того типа удовольствий, которые не колеблясь предложила бы вам Карен. Я хочу только подчеркнуть, что она — всего лишь более молодой вариант женщины, найденной у вас мертвой. Шлюха, — я цитирую вас, Питер, — профессиональная потаскуха.
Он подчеркивал каждое слово, произнося их со странной напыщенностью. Так они казались мне каким-то гротеском.
— В тот вечер, доктор, я поддался невольному соблазну. Не думаю, чтобы за это людей распинали.
— Очень забавно. Но капризы, импульсивность — все это может быть крайне откровенным проявлением смутных желаний, таящихся в потаенных уголках памяти.
У меня создалось впечатление, что я задыхаюсь от старых навозных куч в местах общего пользования.
— Ну что же, согласен. Но тогда, доктор, вы же знаете, подхваченный странным порывом, я подцепил Карен. Я устроил ей роскошный ужин. И привез ее к себе в отель, чтобы порезвиться.
— Попытаться порезвиться, дружище.
— В конце концов, черт побери, я слишком устал. Вы никогда не летали Британскими авиалиниями Лондон — Копенгаген? Метро в час пик на высоте трех тысяч метров. А до того я провел неделю в лондонском агентстве, пытаясь убедить в ничтожности доходов, приносимых публицистикой. Самое трудное состоит в необходимости возврата. Я не вы и не могу доить людей за выслушивание их мелких неурядиц.
— Ах! Слова, слова, — выдавил с ухмылкой герр доктор. — Уверяю вас, будь Вергилий Данте похожим на вас, он непременно отказался бы от своего замысла.
— Тогда почему вы не делаете то же самое, доктор?
— Я? Как я могу? Не хотите ли вы, случайно, предложить мне сделать это?
Я в ванной комнате. На этот раз я один со своей красоткой эпохи Возрождения, рухнувшей к моей бельевой корзине, с головой на крышке, как на плахе. Мой револьвер все еще на полу. Струйки крови стекают по корзине и образуют лужицу рядом с оружием.
Впервые я изучаю это обескровленное лицо. Влажный рот, текущая из раны кровь. Пряди черных волос закрывают часть лба и глаз. Я стараюсь посмотреть в другой, неподвижный и остекленевший.
Тишина такая, что я слышу биение собственного сердца и шум собственного дыхания.
— Почему бы не задержаться на этой бойне? — спрашивает доктор Эрнст.
Он все так же возвышается над бюро, как судья, а я замер перед ним, окаменев от осознания своей вины.
— Зачем было вновь приходить ко мне? — упорно настаивает психоаналитик. — В течение трех лет я был для вас всего лишь пархатым евреишкой, торгующим псевдонаукой по баснословным ценам. Шарлатаном, толкователем снов, продавцом заклинаний и опасных снадобий. Тип отвратительного проходимца, возжелавший женщину, на которой вы были женаты. А сейчас, внезапно, вы с готовностью возлагаете на мои хилые плечи все свои несчастья. Для чего?
— Я не знаю. Я ничего не знаю. Но у меня нет выбора.
— Вы можете обратиться к другим. К пасторам, священникам, раввинам. Членам вашей семьи. Медикам из госпиталя. Службе социальной защиты. В Нью-Йорке в случае необходимости достаточно набрать номер 911. Так зачем вам нужен доктор Эрнст?
— Я прошу вас, доктор…
— Ах, не стоните! Просто душераздирающе. Сделайте милость, будьте мужчиной, проявите немного былого знаменитого хладнокровия Питера Хаббена.
Я ужасаюсь своим стенаниям, ненавижу себя, но ничего не могу поделать.
— Доктор, забудьте все, забудьте эти три года. Теперь все по-другому.
— Так ли? Теперь вы сожалеете о своем поведении в эти три года?
— Да, да.
— И вы извиняетесь за ваши обвинения? За ваше притворство, за требования моего ухода? Скажите, что, мои сеансы пошли вам на пользу?
— Да.
— Теперь вы полностью мне доверяете?
— Да.
— Но почему? И так внезапно!
— Я же сказал вам, что ничего не знаю. Может быть, мы пришли к взаимопониманию.
— Вы мне льстите, — брезгливо заметил герр доктор. — Я понял вас с первых же дней. Нет, мой друг. Смысл вашей перемены в том, что вы вдруг оказались перед ужасающей правдой. Убийца должен, по крайней мере, знать движущую силу совершенного преступления, иначе ему не будет покоя на земле. А в глубине своего сердца вы знаете, что только я способен раскрыть потаенный смысл вашею акта.
Мой акт? Мое преступление?
Боже, что за комедия! Против меня два свидетеля — и дражайший мэтр Ирвин Гольд превращается в прокурора. Призыв о помощи — и добрейший доктор Джозеф Эрнст разыгрывает Торквемаду!
Затаив дыхание, я смотрю, как герр доктор, оперевшись руками и коленями на бюро, своим огромным задом в мою сторону, завалившись на живот, медленно сползает и, не достигнув ногами нескольких сантиметров до пола, тяжело спрыгивает. Раскрасневшийся, задыхающийся, он поправляет свой галстук и одергивает куртку.
С ужасом я замечаю, что он едва достигает мне до пояса. Карлик. Голова несколько великовата для приземистого и деформированного тела. Я никогда не видел его таким. Я не узнаю больше его, но тем не менее инстинктивно чувствую отвращение к этому чудовищному, феноменальному телу. Вне всякого сомнения, если бы я когда-либо увидел своего психоаналитика в подобном облике, то никогда бы не пришел к нему.
Он поднимает на меня глаза, ощеривает зубы, во взгляде чувствуется триумф.
— Что, онемели? — обращается он ко мне. — Голоса лишились? Сдавило горло?
Каждое слово он сопровождает ударом указательного пальца в мою грудь. Он причиняет мне боль, мерзавец, и я отступаю. Чувствую ногами край кресла. Последний удар указательного пальца заставляет меня сесть.
Палец по-прежнему устремлен на меня.
— Признавайтесь! Вы знаете эту женщину!
— Я никогда ее не видел.
— Взгляните на нее поближе, и тотчас же узнаете. А что это нам даст? Вашу собственную систему защиты: способны ли вы убить незнакомку? Раз женщина вам незнакома, вы не могли ее убить. Но сейчас, чувствуя, что она не незнакома вам…
— Я ее не знаю.
— Ах, как вы не поймете, что подобные отрицания — пустая трата времени!
Забавное смешение: миссис Гольд, некогда бывшая миссис Хаббен, Джулиус и Дженни Береш, бывшие не столько моими тещей и тестем, сколько бабушкой и дедушкой моего сына. Еще моя семья: сестра, мать, отец и рядом с ним рыжая малютка, которая, как только я взглянул на нее, сунула свою руку под руку моего отца. Всем сердцем я желал, чтобы моя мать ничего не заметила, ибо была бы потрясающая сцена. Она ничего не видела.
И еще мой сын, Ник. Он был там и растерянно смотрел на меня.
Сердце мое сжалось.
— Ник не должен присутствовать, — сказал я герру доктору.
— Невозможно. Его присутствие обязательно.
— Черт побери! Или он уйдет, или я ничего не скажу.