— Когда же все-таки обещают раствор? — спрашивает он.
— Только во второй половине дня. Во второй половине дня!
Что, кажется, может быть проще такого факта — на объекте восемнадцать до обеда не будет раствора! Совсем мелкий, незначительный факт, если смотреть на него с высокой колокольни миллионного потока жизненных фактов. А вот подите же — на объекте восемнадцать этот факт влечет за собой массу важных событий. Когда нет раствора, Лорка Пшеницын может дезертировать с трудового фронта и завалиться в центральный ресторан города, прораб Власов теряет веру в себя и других, и даже Егор Ильич Сузун чувствует, как его охватывает тоска. Но и этого мало — факт не ограничивается стройкой.
На объекте восемнадцать нет раствора. И от мужа уходит жена. Ей, жене, надоело ждать, когда муж получит квартиру, и она уходит к более пробойному и ловкому человеку, у которого уже есть квартира. На объекте восемнадцать нет раствора. И молоденькая актриса льет слезы — ей негде жить и репетировать свою новую роль… На объекте восемнадцать нет раствора. И бежит из города молодой специалист…
Очень много событий может последовать вслед за тем фактом, что на объекте восемнадцать нет раствора. Думая об этом, Егор Ильич усмехается про себя — как ловко все друг за друга цепляется! Раствор за Лорку, Лорка за раствор, Егор Ильич за Лорку. Диалектика — так и этак, этак и так… «Вот я какой, марксистски подкованный!» — весело думает Егор Ильич и протягивает руку к телефону.
— Никаких звонков! — предупреждает прораб Власов, загораживая телефон так страстно, как мать любимое дитя. — Не позволю.
— Нет, позволишь! — говорит Егор Ильич и жестко прищуривается. — Видишь ли, прораб Власов, у тебя есть время ждать — тебе двадцать три. А мне шестьдесят восемь — у меня нет времени.
— Не позволю!
Но Егор Ильич уже снимает руку прораба с телефона, глядя прямо ему в лицо, поднимает трубку. Однако номер он набирает не сразу: прежде чем набрать номер телефона директора комбината подсобных предприятий Афонина, Егору Ильичу надо морально подготовиться к разговору с ним.
Это не просто — разговаривать по телефону с директором комбината Афониным! Для этого следует вытравить из себя на несколько минут все хорошее и честное, забыть, что на земле есть солнце, голубое небо, зеленая трава, ревнивый и милый прораб Власов, умелые руки Лорки Пшеницына и ветка цветущей черемухи возле маленького домика на окраине города. Когда разговариваешь с директором Афониным, нужно думать о том, что жизнь плоха, в ней еще много подлецов, пролаз и жуликов, вместо солнца висят грязные тучи, а вместо зеленой травы — сухая, черствая земля.
— Пусти-ка меня на твое место, прораб Власов! — просит Егор Ильич. Он занимает место прораба, откидывается на спинку стула, вытягивает ноги и делает такое лицо, словно проглотил горькую пилюлю. Глаза у него становятся пустыми. Набрав номер и услышав голос Афонина, Егор Ильич густо кашляет.
— Афонин слушает! — громко произносит трубка.
— Здравствуй, здравствуй, Афонин! — чужим голосом говорит Егор Ильич. — Сузун на проводе! Сузун, говорю, на проводе…
После этого Егор Ильич, усмехнувшись, кладет трубку на стол, хотя в ней бьется и тревожится голос Афонина. Егор Ильич это делает для того, чтобы помучить Афонина, наполнить его заячье сердце страхом, а глаза сделать тревожными. Пусть посидит с трубкой в руках, пусть обольется потом. Когда проходит достаточно времени, Егор Ильич снова берет трубку.
— Что ты говоришь, Афонин? — строго спрашивает он. — Ах, здороваешься… Я тут отвлекся немного… Значит, здороваешься, говоришь? А? Ну ладно, Афонин. Чего у тебя новенького? Детишки как? Жена? Что? Жена, говоришь, гриппует!.. Это что же получается, Афонин, — на дворе июль, купальный сезон, а она гриппует! Как же это так получается, Афонин? Проморгал?.. Проморгал, говорю, Афонин, если жена среди лета гриппует… А дети, значит, здоровы? Ну ладно, ладно! Ты погодь-ка еще немного, Афонин…
Егор Ильич опять кладет трубку на стол. Это он делает не только потому, что надо доконать Афонина, а и потому, что Егору Ильичу следует передохнуть. Он сам противен себе, когда разговаривает с Афониным, — ему противен собственный голос, интонации. Но делать нечего — с Афониным только так и надо разговаривать.
С Афониным надо разговаривать так, как, бывало, говорили некоторые руководители с подчиненными десять лет тому назад. Тогда, десять лет назад, среди некоторых руководителей было принято именно так и именно таким тоном разговаривать с подчиненными.
— Так вот что, Афонин! — через несколько минут продолжает Егор Ильич. — Передавай привет жене… Пускай выздоравливает… Надо же за тобой кому-то ухаживать. Ты человек нужный… А теперь вот что, Афонин! Ты в партии давно? С какого года, спрашиваю, в партии! С пятидесятого. Так! Хорошо. Недолго же ты, Афонин, в партийных походил… Что? Да вот думаю, как у тебя партийный билет отнимать будем… Хе-хе, Афонин! Ты что думаешь, причин не найдем! Ты забыл, Афонин, что стране нужны новые дома, что партия нас нацеливает на развертывание жилищного строительства. Ты что, Афонин, с линией партии не согласен?.. Ага! Ладно! Машина, говоришь, сейчас выйдет! С раствором… Ну ладно, погодь еще у трубки.
Егор Ильич в третий раз кладет трубку на стол, а сам опасливо смотрит на прораба Власова. Так и есть — Власов морщится от гадливости, и щеки у прораба пылают, словно ему дали пощечину, глаза совсем больные. Эх, как он еще молод, этот прораб Власов, какой он еще чистюля! Не понимает прораб, что с такими, как Афонин, надо бороться их же оружием, бить их по головам тем, чем больно. Неужели не понимает прораб Власов, что Афонин сейчас медленно седеет? Держит в руках телефонную трубку и медленно седеет.
— Эй-эй, прораб Власов! — предостерегающе произносит Егор Ильич. — И слушать ничего не хочу… Через полчаса будет раствор!
После этого Егор Ильич в последний раз поднимает трубку:
— Ну ладно, Афонин! Пока отдохни… Отдохни пока…
Повесив трубку на рычаг, Егор Ильич достает из кармана платок, вытирает пальцы и брезгливо поеживается. Он чувствует себя так, словно вымылся нечистой болотной водой. Ах, как пакостно у него на душе! Прораб Власов и не предполагает, что делается в душе у Егора Ильича после разговора с Афониным. Что видел в жизни этот прораб Власов за свои двадцать три года?.. Эх, прораб Власов! Разве снится ему по утрам дурацкий семафор, разве просыпается он, не зная, открыт семафор или нет? А на самом деле, открыт он или нет? Ничего не может ответить на этот вопрос Егор Ильич. Может быть, открыт, а может быть, и нет… Если думать о директоре Афонине, то он, конечно, закрыт, этот семафор, а если о том, что машина с раствором идет на стройку, то надо думать, что открыт…
— Пойми ты, прораб Власов, — говорит Егор Ильич, — пойми, прораб, что Афонин доживает последние денечки. Вот мы соберемся с тобой вместе, поедем к Афонину и — не станет Афонина… Ты поедешь со мной, прораб Власов, воевать с Афониным?
— Не поеду! — отказывается прораб Власов.
— Это как же так? — поднимается Егор Ильич и от неожиданности глупейшим образом открывает рот. — Это как же так? Не поедешь…
— Не поеду, и все! — отвечает прораб Власов.
Девять часов ноль-ноль минут
— Не поеду, и все тут! — повторяет прораб Власов. Затем отворачивается к окну и тихо продолжает: — Не свалить нам этого Афонина. За него и райком и горком… Да что говорить! Когда Егор Ильич Сузун был управляющим трестом, он тоже стоял за Афонина… А я не хочу идти на Афонина!
Последние слова прораб Власов произносит еле слышно, отвернувшись к окну.
Егор Ильич поднимается, подходит вплотную к прорабу, дышит тяжело, точно поднимается на крутую гору. Усы стоят дыбом, руки заложены за спину, лицо, бледное и холодное, перекошено такой гневной гримасой, что если бы прораб Власов мог видеть ее, то не говорил бы тех слов, которые говорит. Но прораб не видит лица Егора Ильича и меланхолически продолжает:
— Никуда я не пойду, и ничего я не хочу, и все это напрасно…
— Почему не хочешь? — тоже тихо, сдерживаясь, спрашивает Егор Ильич. — Ты мне отвечай, прораб Власов, почему не хочешь!
— А я всю жизнь отвечаю, — неожиданно тонким голосом выкрикивает Власов и резко, как от толчка, поворачивается к Егору Ильичу, взмахивает руками. — Я всю жизнь отвечаю! — кричит прораб Власов. — За Родину, за Америку, за китобойную флотилию «Слава», за канцлера Аденауэра и за бюро погоды. Я из тех людей, которые только и делают, что отвечают. А вот Афонин… Афонин ни за что не отвечает… Одним словом, оставьте меня в покое!.. Пусть не будет раствора, пусть все идет к черту! Мне плевать в конце-то концов!
Ожесточенный прораб Власов демонстративно поворачивается и плюет на земляной пол. Вот, дескать, смотрите, мои слова не расходятся с делом, и уж коли я говорил, что мне на все наплевать, то и на самом деле плюю. Получайте, дескать! Будьте, дескать, свидетелями моего наплевательского отношения к директору Афонину и раствору.
— Вот так! — говорит прораб Власов и как-то сразу успокаивается — то ли оттого, что плюнул на пол, то ли оттого, что Егор Ильич, поразившись, молча и удивленно смотрит ему прямо в зрачки. — Вот так! — много тише продолжает Власов. — Никакой войны я Афонину объявлять не буду. Нет раствора — напишу акт о простое и буду спокойно получать причитающуюся мне зарплату… Сто сорок восемь рублей ноль-ноль копеек.
Егор Ильич тоже успокаивается — садится, кладет руки на колени, отдуваясь, вертит головой, так как шее тесно в воротнике кителя. Молчание длится довольно долго, может быть, минут пять. Слышно, как за окном негромко переговариваются рабочие, приглушенно работает на соседней стройке бульдозер.
Они еще немного молчат и вдруг одновременно, точно по команде, поворачиваются друг к другу. Прораб Власов смотрит хмуро, печально, Егор Ильич — весело, иронически. Взгляд прораба словно спрашивает: «Слышали, что я говорил? Намотали себе на ус?» Глаза Егора Ильича отвечают: «Слышал! Намотал на ус, благо он у меня длинный!»