В нос шибануло формалиновой вонью, крепкой, аж глаза заслезились. Изнутри местечко выглядело и вовсе странно: ящички-ящички-ящички во всю стену. Открытые — со связками свитков, закрытые — с сургучовыми нашлепками поверх скважин. Трезубец светильника, неоправданно яркого для этого сарая, торчал в углу, отлично освещая стеклянное покрытие стола. И скукоженный труп с вывернутым крылом.
Мертвый икке лежал, притянув ноги к груди и сдавив руками голову. Ногти разодрали кожу, выпуская кровь, но она, вместо того, чтобы выгореть, застыла студенистыми бляшками. Не без труда Элья узнала в мертвеце утреннего провожатого.
Над ним склонился доктор-дьен в мятом фартуке и грязноватой фракке. Рукава закатаны по локти. Еще более грязный плащ небрежно наброшен на плечи, распластался поверх крыльев, мешая различить рисунок. Специально?
Придерживая голову мертвеца за подбородок, доктор пытался снять кровяной сгусток, но что-то не ладилось. С появлением Эльи занятие свое он не бросил, только рукой махнул, приглашая подойти поближе, и буркнул в полголоса:
— Новенькая?
— Сегодня прислали. Вместе с ним.
Доктор кивнул.
— Бывают совпадения. А у нас тут старая песня. Прошу тебя, как представителя внутреннего надзора осмотреть тело и засвидетельствовать отсутствие внешних повреждений. Ну, кроме, тех, что от его собственных ногтей. Ты ведь знаешь, что такое смертельные раны?
Элья хмыкнула.
— С этой стороны все нормально, — сказала она. — Его бы перевернуть.
Кожа, неестественно побелевшая, казалась сухой и ломкой даже на вид. Потому Элья не удивилась, когда от прикосновения доктора она треснула и сползла, обнажая седоватую мышцу. Но отвернуться захотела.
Всевидящий, дай терпения на эту яму! Хотя бы до конца недели. Ну, или на две, дольше ее держать не станут. В конце концов, это же просто формальность.
— Здесь тоже с виду ничего, кроме дырок от ваших пальцев, доктор.
— Вот и славно. Теперь — моя очередь.
Доктор, вооружившись парой игл с закорючками на концах, приподнял веки и, заглянув в глаза, Провел крючком по глазному яблоку. Бросил комок в пробирку с мутноватой жидкостью. Потом снял-таки подсохшую кровь и отправил во вторую пробирку.
— Что, не приходилось видеть такого?
Такого — нет. Хотя этот труп даже лучше многих иных… Растоптанных копытами человеческой конницы. Проколотых копьями и расшитых стрелами. Изрубленных, истерзанных, сожженных. Убитых ударом в спину…
Просто непривычно видеть, чтобы умирали без ран. Наверное, прав офицер — голову отшибает у всех, вернувшихся снизу.
Доктор попытался растянуть крыло, но сведенные судорогой жилы затрещали, а мембрана посыпалась серым пеплом. Проклятье! Одна надежда, что это не заразно, иначе разумный доктор — а дьены славятся своей разумностью, ведь так? — не стал бы ковыряться в мертвом теле голыми руками.
— Как по мне, причина смерти — острая дистрофия, вызванная длительным эмановым голоданием, — сказал он, переворачивая труп на другой бок. Теперь крылья обломались, а Элья получила возможность рассмотреть спину. Дуга позвоночника, полукружья ребер, кое-где прорвавших кожу, черные пятна между лопатками.
— А это? — К пятнам она прикоснуться не решилась.
— Это? Трофические язвы. Типичный признак третьей стадии голодания.
— Значит, его не убили? — подытожила Элья, отыскивая взглядом место, где можно вымыть руки.
— Ну, как сказать. Формально, нет, но…
Всевидящий, дай терпения!
— Его смерть не является насильственной ни с моей, ни с вашей точки зрения. Так?
— Так, — покорно согласился доктор, вгоняя широкое лезвие между обломкам крыльев мертвеца.
— Вот и хорошо. Благодарю.
У самой двери дьен окликнул Элью:
— Послушай! Я понимаю, ты только прибыла, новые заботы и все такое, но… Тебе и вправду все равно, что с ним произошло?
— Абсолютно, — совершенно честно ответила Элья.
Главное, что ей не придется отвечать еще и за эту смерть.
Ступеньки уходили в бездну, прикрытую пологом сизых туч. Время от времени ветер поднимал волны влажного тумана и гнал их на штурм лестницы. Но всякий раз грозовое войско разбивалось о мраморные статуи. Первыми встречали натиск каменные уродцы-икке. Их кривые крылья, перекрещиваясь, заслоняли бездну. Искаженные лица казались отражением друг друга, а нелепо вывернутые руки смыкались аркой, над которой зелено-желтой крышей нависала золотарница. Тяжелые стебли тянулись выше, находя опору на плечах мастеровых-винст, чей облик менялся с каждой ступенькой. На середине лестницы рожденных-для-малой-пользы сменяли дьен, рожденные-служить, а после и рожденные-воевать, острокрылые фейхты. На их поясах золотарница повисала тремя витками — неотличима от настоящего кнута-браана.
— А где же гебораан и хаанги? — поинтересовался Фраахи, упирая клюку в опустевший постамент. Еще несколько белыми кубками возвышались по другую сторону ступеней.
Старый склан поплотнее запахнул фракку и поправил брошь в виде жука, растопыренные лапы которого удерживали тяжелый плащ.
— На реставрации. — Скэр, поддавшись порыву, запрыгнул на пустующую платформу, отбросил собственную накидку и расправил тяжелые крылья. — Будет как-то так.
Фраахи коротко кивнул и заковылял в противоположную часть сада, к столу и парочке кресел. А ветер, прокатившись по лестнице, толкнул в крыло, наполняя лимфу эманом. Спина полыхнула быстрым жаром, заколотилось сердце, перегоняя горячую кровь в пальцы. И против воли подушечки указательного и большого сомкнулись, чтобы тут же разойтись, вытягивая первую нить зародыша.
Не время и не место. Фраахи ждет. И Скэр не без сожаления спрыгнул с постамента. Пальцы двигались сами, укладывая слой за слоем. Жемчужина линга росла. Белая. Пусть будет белая. Хороший цвет.
— Итак, ты своего добился. — Фраахи долго устраивался в кресле, кряхтел, ерзал, меняя форму крыльев, пока те не повисли грязными тряпочками. — Каваард мертв.
— И я искренне сожалею об этой потере.
Фраахи фыркнул и, вытянув клюку — она уперлась в сапог Скэра — заметил:
— Надеюсь, ты хорошо понимал, что делаешь?
— Я к этой дуэли отношения не имею.
— Послушай, я ненавижу сырость, но еще больше — пустые разговоры, которыми ты меня потчуешь. Оставь их. Я пришел сюда, а не на Совет, хотя мог бы и иначе. Каваард мне все-таки родственник.
Угроза? Предложение перемирия? Пусть говорит, трухлявый пень.
Жемчужина выходила темно-лиловой. В последнее время частый цвет. Хорошо хоть окраска на свойства не влияет, иначе пришлось бы выдумывать объяснение.
— Сложно иметь в родичах хаанги. — Старик вздохнул. — Они считают себя даже не выше остальных, а в стороне от них… И если бы это было так. Но он был в самом центре. Упрямец. А потому пусть покоятся с миром и он, и его безумные идеи. Да, гебораан Скэр, я пришел сказать, что считаю эту смерть… полезной для всех нас. Мой голос в Совете — твой. А там где мой голос, там целый хор.
Выверенные слова и скупые жесты. Жесткий тон и совсем нестарческий голос. Привычка читать речи сказывается? И ведь ни грана лжи в его словах, ни толики самолюбования — только констатация.
— Но ты не закончил дело, Скэр. Младший брат Каваарда ярится. Он не интересовался делами родственника-хаанги и, признаться, сам его не любил, но тут уже дело в престиже ветви. Бракаар молод и глуповат, а потому может наделать шума. А некий симпатичный фейхт спокойно разгуливает где-то в зоне приемки.
Раздражало то, что при всей прозрачности проблемы, от нее нельзя просто отмахнуться. Нужно грамотное решение. Интересно, насколько одинаково видят его молодой и старый геборааны?
Последние слои ложатся туго, норовя сбиться и нарушить идеальность формы. И пусть форма, как и цвет, не влияет на свойства, но Скэру нравится, когда его линг идеален.
— Наш бескрылый друг готов поделиться тем, что предлагал Каваарду, — произнес Фраахи с довольным видом. — Разумеется, он настаивает на своем странном условии.
Говорит, намекая на решение, столь же очевидное, как и проблема. Проверяет? Пожалуй. Но задачку в этом виде Скэр решил давно. Значит ли это, что их с Фраахи взгляды близки?
— А для чего нам вообще иметь дело с бескрылым? — Скэр наморщил лоб. Пусть старик думает, что открывает ему нечто новое. — Проще всего окончательно обрубить эту нить, не останавливаясь на полдороге.
— Это нужно потому, что я предпочитаю уничтожать источники сведений, только ознакомившись с их содержанием. К тому же условие нашего друга уж очень на руку. И не лги мне, что не думал об этом.
Старый крысец прячет под плащом сильные крылья. Слишком рано списывать Фраахи в утиль.
— Я рад, что мы мыслим в одном направлении, — сухо произнес Скэр, сращивая нити. — Более того, я думал даже над тем, как дать нашему другу то, что он хочет, но не так, как он хочет. И, кажется, придумал. Но для этого мне понадобится небольшая поддержка.
— С радостью окажу любую поддержку благому начинанию. И к слову о начинаниях: войну пора заканчивать. Момент удобный. Нам повезло, что после Вед-Хаальд и люди хотят мира. А мы… — Фраахи прижал рукой шапочку, которую ветер едва не сорвал с облысевшей головы. — Мы не потянем дальше. И ты достаточно умен, чтобы остановиться на краю…
Сомнительный комплемент.
— …и понять, что теперь жара хватит даже при тусклом солнце.
— Если бы мне нужен был твой совет…
— …ты бы его получил. — Фраахи жмурился, подставляя лицо ветру. — Я думаю, тебе следует принять предложение того человека.
Нити срослись в одно целое, но верхний слой еще оставался мягким.
— Которого?
— Обоих.
— Кинуть кость каждому? — переспросил Скэр, поддерживая иллюзию разговора. Фраахи засмеялся:
— Главное, кости не перепутать.
Темно-лиловый шар на протянутой ладони. Бессмысленный символ, но Фраахи пришелся по вкусу. Взяв жемчужину двумя пальцами, сдавил в ладони, прислушался и, наконец, сказал:
— Хорошая работа. У тебя с самого начала был высокий потенциал. Не менее высокий, чем у хаанги.