[23] и, если беру с людей так много, обязательно кладу в паан все самое лучшее». Когда карманы Тилу были полны, как в тот раз, когда ему заплатили за «Кулинарную книгу Санатани с 1001 рецептом для индуистских жен», он позволял себе вкуснейший паан. Сукхи выставлял множество горшков причудливых форм и расцветок, как если бы в них сидели бесформенные джинны. А что на самом деле хранилось внутри — Тилу всегда зачарованно наблюдал за движениями рук Сукхи, быстрыми и легкими, как у придорожного фокусника, — так это разноцветные желе и патока, которые он намазывал на лист паана, непременно пальцами. Капля того, щепотка сего. Тилу решил, что, если этим вечером все сложится, если Лали будет благосклонна, он вознаградит себя пааном и сигаретой на обратном пути домой.
Вокруг резвились дети, не обращая на него никакого внимания — свою игру они прерывали только для того, чтобы поклянчить денег, когда на перекрестке притормаживала машина. На Тилу хмуро уставился долговязый мужчина, сосредоточенно почесывая промежность. Сонагачи на другой день после убийства мог таить в себе любые опасности. Тилу быстро перешел на другую сторону улицы, повернувшись спиной к любопытным глазам.
Из ларька выглянул Сукхи и спросил, не желает ли он сигаретку. Тилу сунул руку в карман и нащупал там две монеты по пять рупий.
— Патака биди[24], — пробормотал он. Сигарета позволила бы ему выиграть немного времени.
Нашел узкий выступ на тротуаре, сдул пыль и уселся. Медленно прикурил биди от спички из коробка. Незаметно положил руку на ягодицу, пытаясь нащупать две банкноты в заднем кармане. Накатило облегчение оттого, что они все еще были на месте — карманники пощадили его на этот раз. Хватит ли этих денег? Новые расценки Лали убивали его. Лали, черт бы ее побрал, наверное, рассмеется ему в лицо.
Тилу вздохнул от безысходности, поднялся и прошелся по улице. В воздухе разливалась духота. Стояла середина июня, и до сих пор никаких признаков дождя. Когда он был маленьким, дожди неделями заливали узкие переулки возле их дома. Затопляли подвалы и первые этажи, так что людям приходилось искать убежище в других местах. А теперь жаркое солнце сияет над головой, расплавляя кожу. Он вытянул шею вверх, прикрывая глаза ладонью. Одинокая ворона каркала на ветру. На другой стороне дороги Тилу заметил высокого мужчину, который шептался с какой-то женщиной, показывая на него. На всякий случай он быстро зашагал прочь от них.
Ноги предательски вели его по хорошо знакомой дороге, и вскоре Тилу стоял возле «Голубого лотоса». В какой-то момент он струхнул и спрятался за припаркованным фургоном. Женщины высыпали на улицу — одни подпирали стену, другие сидели на корточках или примостились на бетонных панелях в дверях первого этажа. Выждал мгновение, вглядываясь в лица в поисках Лали. Краем глаза увидел большую группу женщин, затеявших какую-то шумную перебранку, и осторожно выглянул из своего укрытия. Вокруг уже собиралась толпа в предвкушении уличной драмы. Коренастая женщина в сари, обернутом вокруг внушительного живота, кричала кому-то на верхних этажах, призывая поторопиться.
Из дома вышли еще женщины и направились к офису Коллектива. За ними семенил Сунил, повар из «Голубого лотоса», с рулоном бумаги в руке. Он увидел Тилу и широко улыбнулся.
Тилу откашлялся.
— А… э-э-э… Лали?..
— Да вроде у себя. Диди в своей комнате, он только что видел, как она вернулась.
Тилу кивнул на рулон в руке Сунила.
— Ах, это? Это, как они их называют, плакаты. Дамы идут в пулиш.
Сердце Тилу непроизвольно дрогнуло. Слово «полиция» не ласкало слух, особенно после того, что он увидел в ту ужасную ночь.
— Пулиш? — прохрипел он.
— О, не волнуйся, писатель-бабу, они идут на подмогу нашей Малини-диди. Она в участке, преподает урок этим пулишам-бабу. Все мадам будут там. Бояться нечего.
Сунил догнал женщин, которые шагали плечом к плечу мимо маленьких магазинчиков и карауливших клиентов девиц, направляясь к небольшому зданию с вывеской «Коллектив секс-работников». Тилу посмотрел на часы — еще куча времени до наступления вечера, когда Сонагачи по-настоящему оживает. Возможно, женщины успеют вернуться на свои рабочие места до начала вечерней смены. Нервно оглядываясь по сторонам, он опустил голову и устремился к «Голубому лотосу».
У входа к нему подошли две девицы, которых он никогда раньше не видел, схватили за руку и что-то забормотали. Он в замешательстве уставился на них. Почти все здешние обитательницы знали его в лицо и никогда не приставали. Он промямлил, что его ждут, и под градом насмешек и колкостей прошмыгнул во внутренний двор.
Сбитый с толку, он огляделся. Девицы бросали на него странные взгляды. Не лучше ли ему уйти? Все вроде бы в порядке, Лали явно не угрожает опасность, но, может, следует дать задний ход, чтобы не видеть ее лица, не бросаться в пугающий омут, куда его затягивает всякий раз при встрече с этой женщиной? Зачем изводить себя? Он мог бы остановиться прямо сейчас, не причиняя никому вреда.
Тилу выдохнул, разжимая потные кулаки, но тут поднял глаза и увидел, что Лали наблюдает за ним с дальнего конца двора. Она улыбнулась ему искренне, с облегчением, как будто ожидала его появления. И внутри сразу открылся кратер, высасывая весь воздух из легких.
Лали поманила его, прежде чем подняться по ступенькам. Когда Тилу добрался до верха лестницы, она обернулась и зашла в свою комнату. Тилу последовал за ней, как под гипнозом, и Лали закрыла за ним дверь.
Глава 9
Самшер уже собирался постучать в дверь, когда изнутри донеслись вопли и проклятия. Тяжело вздохнув, он прижался лбом к косяку. За дверью его мать взывала к богам и всем, кто находится в пределах слышимости. День выдался не из легких; все, чего он хотел, — это тишины и покоя, когда вернется домой. Он мечтал принять долгий холодный душ, высыпать полпузырька талька под мышки и залечь с пультом перед телевизором, блуждая по круглосуточным новостным каналам, где все кричали друг на друга. Он на мгновение задержал эту картинку перед глазами и постучал в дверь.
— Попомни мои слова, — взревела за дверью его мать, раздувая ноздри. — Это будет девочка. Шармаджи никогда не ошибался, ни разу за двадцать лет, и он так сказал. Значит, так тому и быть.
Мать Самшера верила в истину, рожденную повторением. Мол, если твердить одно и то же, это неизбежно превратится в идиоматическую правду.
В углу кухни, прислонившись к стене, стояла его жена. Они поженились недавно, чуть больше шести месяцев назад, после долгого процесса смотрин, оценок и переговоров о приданом, которые возглавляла его мать. Наконец она нашла невестку, которую могла терпеть, или, по крайней мере, так надеялся Самшер. Он уже готов был жениться на козе, лишь бы только покончить с изматывающим сватовством. Впрочем, он не мог не признать, что у его матери хороший вкус. Невесту она подобрала гибкую, светлокожую, с длинными волосами. Девушка почти не разговаривала, даже за закрытыми дверями, и в совершенстве владела искусством опускать глаза и накрывать голову сари. Она ему нравилась. Молодая, она относилась к нему с благоговейным страхом, как будто видела в нем льва, лишь слегка усыпленного опием.
Однако после всей этой кутерьмы с отбором мать по-прежнему придиралась к его жене и неустанно пилила всех домочадцев. Постепенно до Самшера дошло, что матери нужна невестка, которую она могла бы мучить, а не любить. И все бы ничего, если б мать держала его подальше от этих распрей. Но она вовсе не собиралась его щадить.
— В чем дело, Амма? Почему ты все время кричишь?
— О, я кричу? Это я-то? Выходит, я во всем виновата? Я всего лишь забочусь о твоем будущем, а он, видите ли, приходит домой и первое, что делает, это указывает мне…
— Амма, — Самшер перебил ее, — может, ты просто расскажешь мне, что случилось?
— У нее будет девочка! — Мать Самшера указала пальцем на его съежившуюся жену, олицетворяя толпу в суде над ведьмой. — Шармаджи сказал, что в этом нет никаких сомнений.
Шармаджи был одаренным шарлатаном. Самшер мечтал о том, как однажды наденет на старую жабу наручники и потащит его в камеру. Но мысль о том, что придется съехать из собственного дома или провести остаток жизни, выслушивая проклятия матери, останавливала его от резких шагов. Вера матери в Шармаджи перевешивала ее веру в бога. Он был для нее семейным астрологом. Каждый вторник она принимала душ, надевала чистое выглаженное сари и отправлялась к нему с визитом, чтобы обсудить свои домашние дела и получить рекомендации на будущее. Шармаджи как-то сказал матери, что Самшер никогда не поступит в полицию и лучше бы ему устроиться на работу электриком. Когда Самшер доказал ошибочность этого пророчества, Шармаджи предсказал ему гибель в автомобильной погоне или от руки шлюхи. Это предзнаменование обернулось раскатами материнских проклятий и каждодневными стенаниями на протяжении некоторого времени. Никакие факты или доказательства карикатурности этого персонажа не могли поколебать ее веру, и у Самшера развилась стойкая ненависть к мошеннику.
— Он не может предсказать пол ребенка, Амма, — попытался успокоить ее Самшер. — Только врачи могут это определить, а им запрещено раскрывать тайну.
Мать набросилась на него, как ангел-мститель.
— Я видела, как она ела лимоны, о да, — торжествующе произнесла она. — И тамаринды![25] Видела собственными глазами! Только не говори мне, что это ничего не значит. Все признаки мне хорошо известны. Она светится! — Мать ткнула обвиняющим пальцем в сторону несчастной жены.
Самшер поспешил в спальню, мельком взглянув на жену, которая медленно удалялась в темноту кухни.
Позже той ночью, когда она лежала рядом с ним, стараясь сжаться и быть незаметной, Самшер почувствовал желание что-то сказать.
— Не переживай, — начал он. — Амма просто… Амма. Лает, но не кусает.