8
Генрих и Юно Хёльдерлин сидели за завтраком в просторной комнате на своей вилле в Хицинге. Прислуга, убиравшая со стола, тайком обменялась многозначительными взглядами: хозяин и хозяйка, очевидно, были не голодны. Хлебная корзинка по-прежнему стояла полная свежевыпеченных булочек, масло, бекон и вареные яйца тоже были почти не тронуты.
Хёльдерлин позвонил в колокольчик, призывая дворецкого, который появился мгновенно, неся поднос с кофе. Одет он был безукоризненно: белые перчатки и кирпичного цвета пиджак с черным бархатным воротником.
— Спасибо, Клаус, — сказала Юно, когда чопорный слуга поставил поднос с большим серебряным кофейником на стол.
— Повар собирается приготовить на ужин молочного поросенка и спрашивает, что господин желает на десерт — ананасовый мусс или мороженое?
Хёльдерлин бросил быстрый взгляд на жену.
— Мусс?
— Да, — ответила Юно. — Мусс.
Дворецкий поклонился, щелкнув каблуками, и величественно выплыл из комнаты в сопровождении прислуги с нагруженными подносами. Хёльдерлин взял номер «Винер Цайтунг» и раскрыл его на странице с новостями экономики.
— Ну, что там? — взволнованно спросила Юно.
Блестящая лысина ее мужа возвышалась над краем газеты, как восходящее солнце над горизонтом.
— О фройляйн Лёвенштайн?
Юно кивнула, быстро моргая глазами.
— Конечно, ничего. Еще слишком рано.
Юно налила кофе мужу, затем себе.
— Кто мог такое совершить? Это ужасно, — тихо промолвила она.
— Безусловно, ты нрава, — согласился Хёльдерлин, переворачивая страницу.
— Я не могла уснуть.
— Я тоже.
Юно посмотрела вокруг, бегло окинув взглядом свои комнатные растения. Аспидистра немного высохла: надо ее поливать чаще. Потом взгляд ее наткнулся на портрет сестры, Зиглинды.
Зиглинда умерла (или, как Юно предпочитала говорить, «отошла в мир иной») осенью прошлого года после долгой и мучительной болезни. Доктора почти ничего не могли сделать, чтобы облегчить ее страдания, поэтому Юно испытывала смешанные чувства, хороня Зиглинду на Центральном кладбище. Она знала, что отсутствие сестры будет для нее так же тяжело и неестественно, как потеря ноги или руки, но, с другой стороны, смотреть, как она с кашлем выплевывает сгустки темной крови и корчится в муках, было невыносимо.
Всю зиму, даже когда шел снег, Юно ездила из Хицинга на Центральное кладбище, чтобы возложить цветы на могилу сестры. И как-то раз, выходя с кладбища промозглым декабрьским утром, она разговорилась с одним из посетителей. Красивый молодой человек, чье имя оказалось Отто Браун, рассказал, что, после смерти любимой матушки, облегчить его скорбь помогла одна одаренная женщина-медиум из Леопольдштадта. Эта женщина, фройляйн Лёвенштайн, проводила сеансы каждый четверг, но вечерам. Но Юно не решалась ехать в Леопольдштадт одна. На первой же встрече Юно убедилась, что эта женщина не мошенница. Генрих поначалу относился к спиритизму скептически, но даже он изменил свое мнение, когда вызвали дух его отца.
Да, фройляйн Лёвенштайн была особенная.
— Как думаешь, инспектор придет сегодня?
— Понятия не имею.
— Как его зовут? Я забыла.
— Райнхард, инспектор Райнхард.
— Ведь он говорил, что зайдет?
Хёльдерлин посмотрел на жену. Она заморгала еще быстрее.
— Да, он сказал, что хотел бы побеседовать с нами еще раз, — ответил Хёльдерлин. — Но я не думаю, что он имел в виду именно сегодняшний день.
Снова уткнувшись в газету, он добавил:
— Мне так показалось, по крайней мере.
— Зачем ему еще что-то у нас спрашивать?
— Не знаю.
— Конечно… конечно, он не подозревает нас. Не думает же он, что мы…
— Естественно, нет! — воскликнул Хёльдерлин. — Не говори ерунды! Само собой, он понимает, что мы не имеем к этому никакого отношения!
Он раздраженно перевернул страницу.
Юно поднесла чашку с кофе к губам, но пить так и не стала.
— Я очень на это надеюсь, — произнесла она, уже несколько успокоившись. — Он производит впечатление здравомыслящего человека.
— Да, — сердито буркнул Хёльдерлин, — очень здравомыслящего.
Юно отпила немного кофе.
— Этот маленький слесарь, — проговорила она, — он был так расстроен. Просто вне себя от горя.
— Герр Уберхорст очень чувствительный человек, — ответил Хёльдерлин, продолжая читать газету.
— Ты прав, — сказала Юно. — По-моему, одна из моих книг все еще у него. Я дала ему мадам Блаватскую. Может быть, ты ее заберешь… если тебе будет по пути?
— Да, хорошо.
— Он действительно очень чувствительный человек. Но не кажется ли тебе, что дело не только в этом?
Хёльдерлин не ответил.
— Например, как он смотрел на нее…
Хёльдерлин опустил газету с явным раздражением.
— И что?
— Ты когда-нибудь это замечал?
— Замечал что? — резко спросил Хёльдерлин.
Юно, сощурившись, посмотрела на мужа.
— То, как герр Уберхорст смотрел на фройляйн Лёвенштайн. Ведь он ловил каждое ее слово.
Хёльдерлин покачал своей лысой головой и снова погрузился в чтение.
— Он вел себя как мальчик, — продолжала Юно. — И заметь, не он один. Она имела, как говорится, власть над мужчинами. Ты согласен? Лично я думаю, что граф тоже был ею увлечен, как и этот юноша Браун. Она обладала талантом, несомненно. Это был дар, благословенный дар. Как странно, тебе не кажется? Что такая… я не знаю, хорошо ли так говорить… что такая пустая женщина, придававшая столько значения внешности, имела подобный дар? Однако, кто я, чтобы обсуждать волю Господа? Это от Бога, я уверена.
Когда она закончила говорить, в воздухе повисло тяжелое молчание.
— Генрих!
Ее муж не ответил.
Юно с громким стуком поставила чашку на блюдце.
— Генрих! — повысив голос, снова позвала она. — Ты меня слушаешь?
Спрятавшись за газетой, Генрих Хёльдерлин сидел, уставившись широко раскрытыми глазами на слово «необходима» в рекламе зубной пасты «Колодонт». Он слышал все, и у него пересохло во рту, как будто он наелся опилок. Хёльдерлин сглотнул, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения, но безрезультатно.
9
Ее волосы были туго стянуты на затылке, всегда нахмуренные брови, говорили о ее серьезности. В ней не было наивности или беззаботности, обычно свойственных молодым девушкам.
Либерман услышал, как закричал мужчина за стенами смотровой. Он привык к подобным звукам в больнице, но его беспокоило, что эти полные муки вопли, казалось, порожденные, какой-то изощренной пыткой, могли испугать его новую пациентку.
Женщина закашлялась, прикрыв рот левой рукой, правая же оставалась неподвижной — она покоилась на ее колене ладонью вверх, полусогнутые пальцы напоминали лепестки увядающего цветка.
Крик прекратился.
— Если позволите, — проговорил Либерман, — я хотел бы осмотреть вашу руку, мисс Лидгейт.
— Пожалуйста. — Голос ее был мягким, но немного хрипловатым, вероятно, вследствие непрекращающегося кашля.
Либерман закатал правый рукав ее платья. Рука была тонкая, даже худая, а под прозрачной, как папирус, кожей хорошо была видна сеть переплетающихся вен.
— Не могли бы вы закрыть глаза? Теперь скажите мне, если что-нибудь почувствуете.
Либерман начал слегка постукивать карандашом по ладони, запястью, постепенно двигаясь выше, но никакой реакции не последовало. Когда он дошел почти до плеча, она неожиданно вздрогнула и сказала:
— Да, здесь я что-то чувствую.
Продолжая постукивать вокруг этого места, Либерман понял, что паралич произошел совершенно неожиданно. Как будто на верхней части ее руки был надет какой-то амулет, ниже которого не было никакой чувствительности. Присутствие такой четкой границы противоречило целостности нервной системы. Это было физиологически невозможное явление, которое являлось симптомом нервного расстройства.
— Спасибо, мисс Лидгейт, можете открыть глаза. Когда руку парализовало?
— На прошлой неделе.
— Раньше с вами случалось что-то подобное?
— Нет.
— Паралич возник внезапно или развивался постепенно?
— Внезапно. Когда я проснулась, то уже не могла пошевелить рукой.
— Даже пальцами?
— Да.
— Рука парализована постоянно или иногда чувствительность возвращается?
— Постоянно.
Либерман опустил рукав мисс Лидгейт и педантично выровнял край манжета по линиям сгиба на запястье.
— Кашель начался в это же время?
— Да.
— На прошлой неделе с вами… произошло что-то важное?
— Нет, ничего особенного.
— У вас есть другие проблемы со здоровьем?
Она сделала паузу и глубоко вдохнула.
— Аменорея.
— Понятно, — произнес Либерман, стараясь сгладить неловкость будничной деловитостью. — Когда у вас была последняя менструация?
Щеки мисс Лидгейт покрылись красными пятнами, как будто их обрызгали краской.
— Три месяца назад.
— Полагаю, у вас плохой аппетит в последнее время?
— Да, плохой.
Либерман открыл блокнот и стал что-то писать.
— Вы прекрасно говорите по-немецки, мисс Лидгейт.
Улыбка, которая начала проглядывать на ее лице, тут же сменилась обычным выражением серьезности.
— Ну, не так уж прекрасно. Мой отец был немец, и мать говорила со мной по-немецки, когда я была маленькой.
Либерман перевернул страницу и продолжил задавать вопросы мисс Лидгейт. Выяснилось, что она жила в доме своих дальних родственников, господина Шеллинга, министра от христианско-социалистической партии парламента, и его жены, у которых было двое детей — Эдвард и Адель. Герр Шеллинг согласился предоставить мисс Лидгейт комнату в своем доме и ежемесячное содержание при условии, что та будет выполнять обязанности гувернантки. Фактически же она только учила детей говорить и писать по-английски.
— Как долго вы намерены оставаться в Вене? — спросил Либерман.
— Довольно долго, — ответила мисс Лидгейт. — Возможно, поживу здесь несколько лет.