По лицу Ванды Лейн пробежала мимолетная тень. Тем не менее она ответила, что да, живет в Лондоне, у нее есть квартира.
~ Ах, квартира, — неопределенно повторила мисс Трапп.
— В Сент-Джоунз-вуд.
Об этом районе мисс Трапп как будто не слышала. Сама она жила на Парк-лейн, в престижном районе, в очень милом особняке: воздух там, несомненно, чище…
Ванде Лейн было абсолютно все равно, какой воздух на Парк-лейн. Она рассеянно накручивала на вилку спагетти и незаметно наблюдала за мужчиной с одной рукой. Она уже в него влюбилась. Мужчина был некрасив и раздражен, во веки веков не заметил бы ее, но все же она в него влюбилась. «Я, наверное, принадлежу к категории рабов, — думала мисс Лейн, — а он явно из господ. Единственный человек на свете, рабой которого я хотела бы стать».
После многих лет переживания чужих романтических грез и отсутствия личного опыта вдруг, совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба, явилось воплощение мечтаний: обожать, быть верной собакой у ног своего господина, обожать человека с измученным лицом и мрачным недовольным взглядом. Если он невзначай смотрел в ее сторону, она опускала глаза. В ней все было скрытно: лицо скрывало эмоции, туго сидящая шляпка — русые волосы, корсет и тесный лифчик — красивую фигуру, удивительно скромная одежда — ее же собственное изящество, на котором, пожалуй, мог остановить взгляд лишь мистер Сесил. Мисс Лейн была намного привлекательнее ярко накрашенной Лули Баркер, однако и эта привлекательность тщательно скрывалась полным отсутствием косметики, а также улыбки на плотно сжатых губах. Ванда Лейн снова подняла глаза и тотчас опустила их, встретив взгляд Лео Родда. Тот пожаловался жене, что теперь уже две их попутчицы будут — о господи! — сочувствовать ему из-за его руки, а потом добавил: единственное, что его устраивает во всей этой макаронной еде, это то, что ее не нужно при всех просить разрезать.
Фернандо с добродушной улыбкой снова повел их к автобусу.
— Проходите, проходите. Сейчас мы мигом окажемся в чудесном Рапалло на роскошном средиземноморском берегу…
Фернандо отлично знал, что туристам очень скоро надоест «роскошный средиземноморский берег», усыпанный темно-серым песком. Этот песок они будут проклинать, сравнивая его с пляжами в Тенби, Фринтоне и Саутенде-он-Си{3}, а те, кто позадиристей, даже начнут перешептываться: дескать, можно было заплатить куда меньше и побывать во всех тех местах сразу. Но для Фернандо все, что имело отношение к его фирме «Одиссей-тур», не могло не быть превосходным. Ему не терпелось расписать красоты побережья, куда они направлялись, хотя он понимал, что их ждет неизбежное разочарование…
— Поторопитесь, друзья, поторопитесь! Где же все наши дамы?
«Их дамы» стояли в очереди в единственный туалет, у дверей которого совсем недавно так же толпились джентльмены. Наконец дамы поднялись в автобус, поодиночке или парами, задыхаясь и краснея. Последней в автобус вошла мисс Трапп, на ходу поправляя коричневое платье и шляпу с «брюссельской капустой».
Водитель нетерпеливо оглянулся и, увидев, что стоит всего лишь один пассажир, как всегда с ревом рванул с места. Мисс Трапп плюхнулась на свое сиденье и услышала звонкий и бесцеремонный голос мистера Сесила, приподнявшегося со своего кресла в заднем ряду:
— С ума сойти, мисс Трапп! Держу пари, что на вас шляпа фирмы «Кристоф и Сье»!
«И отчего же при этих словах бедная дама так побледнела?» — подумал инспектор Кокрилл.
Глава 2
В тот же вечер отдыхающие расположились в выстроенной уступами гостинице в Рапалло: «простецкие» и «компанейские» вместе потягивали коктейль «Американо», «робкие» подпали под авторитет закаленных путешественников, «неврастеники» как один бледнели при виде огромных блюд со «смертоносными» зелеными финиками и персиками, «живчики» громко кричали на ломаном итальянском и уверяли друг друга, что с самой малостью французского можно весь мир объехать. Была среди них и старая дева, не дававшая шагу ступить своей очаровательной племяннице, которая, по ее мнению, должна была стать такой же одинокой старой девой, как и она сама. «Суроу» и «Хмуроу» окрестили их мистер Сесил и Лули. Еще одну отдыхающую они, по очевидным причинам, прозвали миссис «Тошни».
Инспектор Кокрилл держался особняком. Он сразу же отправился из отеля на поиски привычного «паба». Их здесь не оказалось, и ему пришлось довольствоваться небольшим открытым кафе. Он сел за столик и заказал горького{4}. Официант принес ему горького кампари, и раздосадованный инспектор ретировался в отель.
На балконе в одиночестве сидела Лули Баркер.
— Приветствую вас, мистер Кокрилл! А где все наши приятели?
— Мистера Сесила я видел. Он прогуливается у фасада.
— Он вовсю охотится за Фернандо. Но, боюсь, у бедняжки ничего не выйдет: Фернандо не отходит от Ла Трапп.
— Понятно. Ну, я, пожалуй, пойду укладываться на то, что здесь, видимо, считают кроватью, — угрюмо сказал Кокрилл.
— А чем вам не понравилась ваша кровать? — удивилась Лули. — У нас ведь отель не просто высококлассный, а люкс.
— Пока еще не понял. Скоро разберусь.
Кокрилл немного помедлил. Лули Баркер ему нравилась: в ней было что-то дружелюбное и приветливое, как у милого ребенка. Под всем этим смешным броским гримом в ней, казалось ему, есть что-то настоящее. Она совсем не похожа, например, на ту другую молодую особу, замкнутую, зажатую, со скрытными, вечно опущенными голубыми глазами. У Лули тоже голубые глаза, но веки ни в коем случае не опущенные, а если и такие, то скорее от накладных ресниц. Как она призналась ему, нужно прикреплять эти ресницы яичным белком, а если бы он знал, как трудно по-итальянски просить горничную принести этот белок! Из-за яйца и всего прочего ресницы становились чертовски тяжелыми, и Лули просто не в состоянии была держать глаза широко открытыми. Уже позже, со своего балкона этажом выше инспектор заметил, что она задремала, абсолютно прямо сидя на белом металлическом стульчике.
Когда Лули проснулась, большинство туристов уже вернулись в отель и разошлись по номерам. Полудрема, однако, не помешала молодой писательнице время от времени рассеянно приоткрывать глаза и посматривать, кто куда уходит. Теперь на балконе ее этажа остался лишь человек с одной рукой. Он стоял у перил и вглядывался в темноту залива. Лули поднялась со стула, потянулась, подошла и встала подле него.
— Добрый вечер! — сказала она.
Он вздрогнул и нервно ответил:
— Я думал, все уже легли спать.
— А я еще нет. Вот и подумала, что надо подойти и поздороваться с вами.
— Ну что ж, добрый вечер, — сказал он вяло, как говорят надоедливому ребенку.
— Я также подумала, что мы могли бы и познакомиться, раз уж мы, кажется, вместе путешествуем…
— И почему вам так кажется?
Лули не стала говорить, что это само собой разумеется. Вместо этого она примиряюще ответила:
— Хорошо, тогда лучше скажем так: я надеюсь, что мы будем путешествовать вместе.
— Когда вы лучше узнаете меня, — хмыкнул он, — ваши надежды могут не оправдаться.
— Пока я буду лучше вас узнавать, — парировала Лули, — все еще может измениться.
Это было сказано доброжелательно, чуть кокетливо и чуть снисходительно. Именно эта манера уже помогла ей завоевать кусочек проржавевшего сердца инспектора Кокрилла.
— Тогда давайте выпьем за это, — сдался Лео Родд.
Во всем отеле бодрствовали лишь они двое. Бармен приветствовал их с неистощимым итальянским радушием, оставшись, однако, за стойкой. Лео подозвал его жестом.
— Меня зовут Родд, — представился он наконец своей спутнице. — Лео Родд. А вас?
— А меня Лувейн Баркер. — Лули как всегда слегка покраснела.
— Странное имя. Похоже на имя какой-то писательницы. А вот и бармен. Что бы вы хотели выпить?
Лули ответила, что начала бы с аперитива, скажем с кампари.
— Здесь просто рай, масса фруктов и овощей, нечто вроде фруктового супа на винном бульоне.
Лули глянула на него из-под обработанных яичным белком ресниц, наивно ожидая восхищения своим остроумием. Лео, однако, слышал, как она еще раньше за ужином изрекла эту шутку мистеру Сесилу, и остался равнодушен. Он достал бумажник, положил его прямо на край балконного поручня перед собой и постарался достать одну купюру. Лули как бы ненароком подставила палец и придержала бумажник за один край, но больше никакой помощи не предлагала. Родд расплатился с официантом, неловко сложил свой бумажник и сунул его обратно в карман.
— Спасибо. Вы первая женщина, встретившаяся мне за последние полтора года, которая не доставала бы сама деньги и не расплачивалась с официантом, а потом не складывала бы мой бумажник и не совала его мне в карман, при этом слегка похлопывая меня по плечу.
— Знаю, — сказала Лули. — Смотрела на вас за обедом.
За обедом чета Роддов сидела за одним столиком с Вандой Лейн и двумя незнакомыми дамами. При воспоминании об этом он горько усмехнулся.
— Мисс Лейн, или как там ее зовут, все старалась мне помочь. А жена… моя жена чудесная, милейшая женщина, но — господи прости! — если бы она могла переваривать за меня всю еду только из-за того, что у меня нет руки, она непременно бы делала это.
— Это, наверное, ужасно, — вздохнула Лули, — когда всегда приходится выискивать в меню только блюда, которые можно есть без ножа.
— Ужасно, — согласился он со сдержанной иронией. — Предвосхищу ваш следующий вопрос и скажу: руку я потерял не на войне.
— Да, я знаю. Вы упали с велосипеда и получили газовую гангрену. Я читала об этом в газете и видела фотографию. «Концертирующий пианист потерял руку», статья была на той же странице, где и моя рецензия, — и она чистосердечно добавила: — иначе бы я ее не заметила.
Его глаза помрачнели от горьких воспоминаний: такое глупое, нелепое падение с велосипеда, первые сомнения, неотступный страх, растущий ужас, бесконечное отчаяние… «Концертирующий пианист потерял правую руку…» Но эта женщина не заметила бы статьи, если бы не это… что-то вроде рецензии.