— Это я, Марья Ивановна, Лешка Воробей…
— Лешенька, а я тебя и не узнала. Ты что, выходной сегодня? Наряженный…
— Да нет, — Воробей замялся, — к следователю мне скоро… В прокуратуру. Шел вот — зашел…
— Чего ж ты опять натворил? Господи! — она искренне всплеснула руками.
— Да за старое, еще до больницы, когда пил… Адвокат сказал, простят, не посадят. А там кто его знает… Значит вот, на всякий случай… до свидания. Батя-то где?
— Батюшка? Обедает. Посмотри в крестильной. Ну, дай Бог тебе, Лешенька.
Она мелко перекрестила его.
— К… — Воробей подавился. — Спасибо, Марья Ивановна.
Воробей дошел до главного алтаря, поздоровался с Анатолием Николаевичем, горбатым стареньким монахом, прохромавшим через церковь насквозь.
Обычно попы обедали в церковной сторожке. Там была и плита, и холодильник, все чин чинарем. Но сейчас сторожку ремонтировали — и попам тайком накрывали в крестильной, хотя и не положено по религии…
Попов в кладбищенской церкви было два: старший — отец Петр и отец Павел, Батя. За столом сидел один Батя.
— Садись, Леш. Здорово. Как Виктор?
— Нормально… Косит вот только…
— Пройдет, — сквозь борщ невнимательно буркнул Батя.
Поп был невеселый. Воробей знал в чем дело. Прикрылаcь лавочка.
При старом настоятеле, земля ему пухом, Бате вольготнo жилось. Ну, подпил, прогулял службу… Что за беда, вера-то у нас, русских, православная, испокон на Руси к вину уважение, а священник, что ж он — не человек? Настоятель послужит вне очереди, Пантелеймон Иванович, дьякон, тоже поспешествует, а уж Батя потом две, а то и все три не в очередь отпоет.
А теперь! Новый-то отец, Петр, чуть запах услышит — от службы отстраняет и объяснительную велит писать да благочинному настучит, а тот — в епархию, а там у них разговор короткий. За Можай загонят…
А уж, не дай Бог, на работу, тьфу, на службу не выйти, сожрет с дерьмом: бюллетень давай. Священник, да чтоб бюллетень!.. Тьфу, пропади он пропадом!..
— Ну, идешь? — очнулся Батя. — Не боишься?
— Адвокат сказал: нормально будет…
Батя вытер носовым платком бороду.
— Встань-ка, благословить надо.
— Да-а… — Воробей замялся, — я ж вроде неверующий…
— Все неверующие, — Батя поднялся из-за стола, — а благословить не мешает. Шляпу положи, стой смирно.
Он медленно перекрестил Воробья и, закатывая глаза, что-то тихо пробормотал, подал руку для лобызания. Воробей не понял, пожал ее.
— Целуй, — поправил его Батя.
Воробей покраснел и ткнулся губами в его руку.
— Ну, вот. Теперь иди спокойно. С деньгами твоими как договорились: кладу на свою книжку и по сто рублей каждый месяц Валентине высылаю, без обратного адреса, так?
— Ага.
— Иди, не бойся, Бог даст, обойдется, Алексей. Ступай.
Бабки, пригревшись на паперти, опять заворковали, привычно протягивая скрюченные ладони.
— Чего-о? — Воробей, сморщившись, поглядел на лавку, плотно забитую старушками.
Они сидели туго друг к другу, встать без риска потерять место не могли, потому и клянчили сидя. Некоторые с закрытыми глазами, сквозь дрему.
— На вот, на всех, — Воробей сунул в ближайшую руку всю мелочь кармана. — На всех! — еще раз хрипло пригрозил он. — Знаю я вас.
2
Солнце сквозь лазейку в листве ударило в могилу и разбудило Кутю. Он со скрипом поднялся — голова наружу, — ухватился за торчавший из земли корень вяза и неуклюже выкарабкался наверх. Корявыми ладонями поерзал по складчатой, с избытком кожи морде, выскреб негнувшимся пальцем ссохшуюся дрянь в уголках глаз. Потом осмотрел себя, поколотил по штанинам, больше для порядка, — выкинуть портки пора, а не пыль трясти.
Он закашлялся: наверное, простыл за ночь. Цапнул себя за сердце. Рука укололась. Слава Богу, орден нa месте, не потерял. Кутя прихватил в горсть рукав и потер орден Славы. Старенький уже орденок. Эмаль пооблупилась. Да и как ей не пооблупиться… Кутя посмотрел в могилу, где ночевал. Хорошо еще шею себе не свернул. И как только угораздило. Это ж надо!
Вчера — День Победы — Кутя на правах хозяина принимал на кладбище гостей. Припылила пехота, кто смог. Лет пятнадцать они уж на кладбище встречаются. Сначала Сеню Малышева приходили навещать. Вторым Петька мехвзвода сюда переселился, а уж совсем недавно Ося Лифшиц. Так и топают Девятого мая одним маршрутом: на Красную площадь, на кладбище, а за стол уж — к полковнику на улицу Алабяна. Семена-то и Петю по закону здесь схоронили, у них тут родители, а вот Осю сюда уж Кутя по блату устроил. У Оси здесь только тетка, а тетка для захоронения не годится — нужны прямые родственники. Но Петрович, золотая душа, разрешил Осю по Кутиной просьбе к тетке закопать. И даже удостоверение на Осю выписал. Теперь и к Оське можно ложить. Пока урны, а через пятнадцать лет и гроба. Да у него, у Оськи, слава Богу, никто пока умирать не намеревается. Жена, дети в здравии, и внуков полон дом.
Вот они, пехтура, и бродили от одного дружка к другому. И там и сям выпивали помалу, только для памяти. Как уж он, Кутя, за меру свою перебрался вчера, поди знай.
Раньше ребят в родительский день навещали. Пока Ося был жив. А уж Ося помер — решили на День Победы встречу перевести. Тем более что и Сеня, и Петя, и Ося — члены партии.
С кладбища должны были поехать к полковнику, да вот могила подвела. Кутя с огорчением оглянулся на могилу. Ребята, наверное, искали по всему кладбищу, да разве вино перекричишь.
Кутя ковырнул присохшую к ордену грязь. Глина. И эмаль отколупнулась. А Оська-то чего выделывал под конец войны! В Судетах вроде? Или не в Судетах?.. А-а, когда пленных вели. Точно. Коров бесхозных насобирает и за телегой привяжет. Как какого-нибудь немчонку заметит замызганного, одну скотину отвяжет и немчонку веревку сунет. Гей нахауз мутер. Веди, мол, корову домой к матери. Так и дарил коров. А ведь еврей. И в семье у него все евреи.
Хорошо хоть после войны вы, ребята, перемерли… Хоть пожили чуток… Спи спокойно, Осенька. И ты, Сеня. И ты, Петя. Светлая вам память, земля пухом. Кутя помахал перед грудью рукой, вроде крестится. Так, чтобы и не очень, и в то же время…
У свеженасыпанного холмика возле лавочки стояли двое мужчин: старик и парень лет под сорок. Они разглядывали его с удивлением.
— Ваша, что ль? — Кудя кивнул на могилу, из которой только что вылез. — Хозяева?
— Наша. Вот решили пораньше прийти, вдруг техник-смотритель забыл распорядиться или место спутал.
— Техник — это дома, в жэке вашей, а здесь — смотритель, смотритель кладбища. А чего вам беспокоиться? Раз договорились, могилку показали, значит, все. У нас в заводе такого нет, чтоб забыть. Нам за это зарплату ложат. Когда хороните?
— Сегодня, в двенадцать, после отпевания.
— Ну да, в двенадцать!.. Хорошо — к обеду отпоют, а то и до трех заканителят. Смотря кто отпевать будет. У них тоже специалисты по своей специальности, неодинаково… Сколько сейчас?
— Часов семь, — пожилой запутался в рукаве над часами, — четверть восьмого.
— Ну вот, а ты говоришь. Шли бы домой… Погоревали бы еще, а уж часикам к двум, ну, к часу, пришли бы. И на помин хорошо бы… ребяткам…
— А может, сейчас?.. Я тут взял немного на всякий случай, — молодой раскрыл портфель и достал оттуда коньячную фляжку с прозрачной жидкостью. — Спирт вот, яблоки… Стакана нет…
— Это найдем. — Кутя пошарил взглядом по веткам — стаканы часто на сучки вешают после употребления, — но не обнаружил. — Придумаем сейчас, айн момент!
Кутя перегнулся через соседнюю ограду, чуть не завалив деревянный заборчик, прогнивший у вкопанных столбиков; дотянулся до пол-литровой банки с увядшими нарциссами и, крякнув, распрямился с банкой в руках. Затем вынул из банки цветы — кинул на могилу.
— Самый аккурат! Минуточку обгодите — водички наберу. Я мигом!
Быстрым ходом он добежал до водопроводного крана на углу седьмого участка и пустил воду. Постоял, пока сойдет теплая, подставил под несильную струю банку, сполоснул для гигиены, набрал воды. В самый раз — на чeтверть, до зеленой кромки от цветочной мути.
Так же, прытью, вернулся назад. Неуверенной, подпрыгивающей рукой взял фляжку, долил в банку до половины и прикрыл ладонью:
— Для реакции — лучше…
Спирт слоился гибкими прозрачными волнами, перемешиваясь с водой.
Наконец решив, что хватит, Кутя резко выдохнул, крутанул банку и опрокинул ее в распахнутую пасть. Потряс пустую банку, судорожно вздрогнул, поморгал немного и, блаженно зажмурившись, выдохнул:
— Прямо в организм. Как врачи велят. Где, говоришь, яблочко-то?
Кутя догрыз яблоко, два оставшихся положил в карман. Перегнулся снова, к соседней могиле, вдавил пустую банку в холм, собрал в нее раскиданные нарциссы, попрощался и направился наверх к часовне.
— А не коротковата?.. У нас гроб-то длинный, метр девяносто! — крикнул ему вслед пожилой.
Кутя обернулся и пошел обратно: специалисты!
— Короткая? — Он усмехнулся. — Да сюда двоих запихать — и еще останется. Подбой-то видели?.. Посмотри, посмотри!.. На! — передразнил он молодого, заглянувшего в подбой. — Тут все по науке. Место широкое, открытое… В другой раз велят копать, а копать-то некуда: ограды со всех сторон или дерево мешает. Бывает и вовсе завал. Вы, положим, ходите редко, а с боков — попроныристее народ, понаглее: для своих могилок больше места оттяпать хотят. Они на вашу могилку втихую влезут, ограду поставят, а там, глядишь, и памятник. А вот вы своего упрятать, ну, захоронить в смысле, хочете, а хоронить места нет. Хорошо — ограда, ее и снять недолго, а если памятник, да ростом с тебя?.. У него фундамент один… Считай, на метр раствором залит, поколоти-ка его, я посмотрю!.. А хоронить надо, куда его денешь, покойника. Получается: право — есть, а места нет. Тогда чего делают? Колом опускают. Окно только метр на метр открывают и, как колодец, копают, и подбой больше выбираешь. Гроб перевязывают в головах: врастяжку по два с каждой стороны держат, а ноги только слегка в яму заправляешь; и так, отвесом, почти вот встоячку, засовываешь.