А он особо и не рвется. Ходит мутный да волосики на лысине поперек гладит. И потеет нехорошо от слабости и похмелья постоянного. Мордочка худенькая, подбородка мало, и с того капельки падают.
Кент Непутевый, тоже под стать Финну, семенил слабыми, размагниченными ногами по дворику, мусолил свой бесконечный огарок… Настреляет сигарет, курнет раз-другой, поплюет, пригасит — опять в карман; опять захочет покурить — дернет пару раз, снова поплюет… Вечно с оплевышами таскается.
А сейчас все ждал, томился: кто б скомандовал выпить. Кроме как на холяву и не пил вовсе. Редко, когда подхалтурить ему удавалось. Нигде он не работал и на кладбище так, по привычке ошивался. Никто его из кладбищенских не гонял — потому что не опасен: клиенты от него шарахались. Сам дохленький, а морда круглая, водянистая, почти без глаз.
— Еще пару минут — и порядок, — торжественно заявил Стасик.
Охапыч, сидя на бревне, похлопал себя по плечам:
— Зябко. Наколки не греют. Принять бы. У вас далеко?
— Во-во, — с трудом провернул непослушным языком Кент.
— Тащи, — скомандовал Воробей.
И Мишка принес из сарая «Посольскую».
Охапыч даже с бревна привстал от удивления:
— Это где ж такую красулю надыбали?
— Места надо знать, Витек, — победительно проговорил колдующий над корытом Стасик.
— Кого ждем? — забеспокоился Охапыч и подался к столу. — Раевский с Кисляковым подойдут. К ним клиент прибыл.
Наливали по-кладбищенски: каждый себе. Испокон веков так: на кладбище сивуха рекой течет, особенно в сезон, ноздря в ноздрю никто не гоняется, всем под самый жвак хватает.
— Вы как хотите, а я себе целей налью, не ровен час, помру завтрева по утряку — так хоть отпробую. — Охапыч налил себе целый стакан и махом выпил.
— Ласковая, сука!.. Извиняюсь, девки. — Охапыч выдохнул. — Из чего ее гонят, Стась?
— Тебе, Витек, не понять.
— От ней и башка небось не трещит, сколь ни пей?
Кутя обреченно махнул рукой:
— От любой трещит!
Воробей пододвинулся к заведующему:
— Петрович, ты меня на пару недель не отпустишь? Хочу на озеро съездить с Валькой. Палатку поставить, рыбку поудить. Мишка без меня повертится. Знаю, что сезон, не хмурься, не попросил бы… Из-за суда все… Как дело повернется, хрен его знает… На всякий случай…
— А участок у тебя как?
— Ты что, Воробья не знаешь?.. Все чисто.
— Ладно, зайдешь завтра в контору, поговорим.
— На Мишку оставляешь? — задумчиво спросил Стасик. — Ну гляди.
Воробей налил себе «Буратино», понюхал.
— Слышь, Петрович, год не пью и не тянет. Ты б поверил — кто сказал?.. О! Вот и я б не поверил.
За забором послышались шаги, дверь задергалась.
— Чего вы позапирались, как эти?.. Орут на весь тупик…
Мишка открыл дверь. Шурик удивился, увидев его, но ничего не сказал, лишь вопросительно взглянул на Стасика.
— Нормально все, — миролюбиво ответил Стасик на вопросительный взгляд Шурика. — Проходи, пристраивайся. А Молчок?
— Он в конторе, — объяснил Петрович.
— Ага-а! — протянул Раевский, принимая у Стасика тяжелый от мяса капающий шашлык — Это баранина?
— Ты вопросы не задавай, ты лучше Воробья поздравь по всем правилам.
— Ага-а, — снова прогнусавил Раевский, решив все-таки сперва закончить с шашлыком. Он спешно дожевал, вытер руки о робу. — Воробей… Часовня ну, мы, в смысле, значит, поздравляем тебя… Чтоб не болел. Ну, и остальное…
Охапыч захлопал первый. Хлопали все, кроме Борьки-йога, который по-прежнему бесстрастно смотрел перед собой и время от времени что-то подборматывал. Можно было бы действительно принять его за чокнутого, за йога, за папу римского, если бы не знать, как он лихо теребил клиентуру и никогда не бывал в прогаре. Да и сейчас он хоть и гнал дуру под блаженного, шашлык кушал более чем и выпивать не забывал. «Посольская» — ноль семь — на его краю пустела быстро. Хотя никто к ней и не пристраивался, у девок своя ноль семь.
Охапыч хлопал дольше всех. Наконец и он устал и махнул рукой Шурику:
— Котлы давай!
Раевский вытащил кармана часы на браслете.
— Ну-ка? — протянул руку Стасик, рассмотрел внимательно и присвистнул.
— Ну, Алеша, теперь живи — не хочу: телевор цветной, часы японские…
Все потянулись смотреть часы, даже Борька-йог.
Охапыч, не увлеченный часами, все порывался рассказать про то, как выиграл стакан в пивной на Самотеке. Он всегда про это рассказывал.
Стакан в пивной на Самотеке он действительно выиграл интересно. В молодые годы в зоне ему оторвало на бревнотаске указательный палец, остался обрубок. В пивной Охапыч заспорил, что засунет в ноздрю палец целиком. Компания заржала. Охапыч наклонил голову, приставил обрубок к ноздре и обернулся к притихшей публике…
Охапыч рассказывал про ноздрю, а Мишка с тоской поглядывал на Воробья. «Хоть бы объяснил им, сволочь, что зря вжал. Рыбу удить едет, а мне тут с ними…» В марте в трафаретную Гарик заходил. После Склифосовского не тот это был Гарик. И не в том дело, что похудел вполовину, не в том, что бороду обстриг, — у него даже голос стал другой, тихий такой, старушечий.
Кто бил, не знаю, сказал он следователю. Но зато сказал, кто видел. И назвал Мишку с Финном.
Ну, Финна, того Раевский сразу по-свойски предупредил: «Тут ведь кладбище, могилки. Так? Так. Могилку вскопал, гробик уложил. Так? Так. А можно на два штычка поглубже под гробик земельку выбрать… Так? Так. Все ясно? А гробик потом… сверху»…
Мишке Раевский не сказал ни слова. Знал, что Финн передаст. Передал.
…Раевский стоя дожевал свой шампур и направился к бревнам покурить.
— Мужики, а кто знает, чего это у «декабристов» колготятся какие-то? Рожи вроде не родственные. Похоже, нюхают. А за «декабристами» свежак — венки еще сырые. Кто копал-то?
— Так! — вдруг сказал Петрович, вставая. — Чтоб все тихо было! Нормально, спокойно. Без эксцессов. Охапыч! Без раскрутки мне, уволю! И вы все! — Петрович погрозил пальцем, застегнул пиджак и ушел.
Воробей отыскал на столе среди «Посольской» «Буратино», сковырнул крышечку:
— Охапыч, Кутя, наливайте. Кент, пристраивайся! Да не сусоль ты огарок, пальцы обожгешь! Девки, вы-то что, как целки, ломаетесь? Раиса Сергеевна! Давай! За мое здоровье! За Лешку! За Воробушка! Воробушек все чик-чирик — и без башки летает!
К девяти часам гости были уже хороши. Охапыч плакал: «За Воробья жизнь отдам!» — и рвался целовать. Воробей, чтоб не обидеть Охапыча, подставлялся, но осторожно, левой стороной — оберегал пробоину. Охапыч колотил кулаком по столу. Стаканы прыгали.
Малявочка решила, что домой ей сегодня не обязательно:
— Стась, не хочу домой, не прогонишь?.. — и сладко потянулась.
Стасик подскочил к ней, кавалерски подставил руку крендельком:
— Прошу, мадам!
И увел в домик. Минут через пять он вышел.
— Мужики! Все, все, завязывай!.. В часовню давайте. Жратву берите и — в часовню… — Сунул покачивающемуся Раевскому недопитые бутылки и сгреб со стола что было. — Давай, мужики, давай, у нас мертвый час.
Переполненные гости тихо выбредали.
Воробей с Мишкой ускользнули от продолжения: у Воробья заболела голова и совсем отказал слух, — значит, устал.
7
Мишка обогнул бензоколонку и шмыгнул в пролом.
— Молодой человек! — С соседней дорожки от «декабристов» ему махал незнакомый толстый мужчина. — Можно вас на минутку?
Мишка подошел.
— Какие трудности?
— Увидел, как вы уверенно проникли на кладбище, подумал, здешний.
— Ну-ну?..
— Да, собственно… Ничего не могу понять… — Мужчина пожал плечами. — Мистика какая-то… Откуда взялась эта могила? — он ткнул пальцем в свежий холмик, заваленный цветами.
Мишка нагнулся, раздвинул цветы. Ну да, вот трафарет, он его и писал. Воробей в тот день в прокуратуру ходил. Втроем и захоранивали после обеда: он, Стасик и Раевский.
— Здесь была бесхозная могила, — продолжал мужчина. — Где она?
— Бесхозная? — насторожился Мишка.
— Дело вот в чем: я из Управления культуры. Здесь должны быть…
— Михаил! — По соседней дорожке шли Стасик с Раевским. — Тебя клиент обыскался.
— Извините, — пробормотал Мишка толстому, — я не в курсе.
Когда очередь за цветниками уже подходила к концу, появился Стасик. Он вошел в сарай и прикрыл дверь.
— Ну, с кем это ты толковал у «декабристов»?
Мишка похолодел.
— Не знаю… Спросил, откуда могила свежая?..
— Угу, могила… — тише обычного проговорил Стасик. — А ты?.. Мол, не знаю, дядэнька?..
— А чего? Чего случилось-то? — спросил Мишка, прекрасно понимая, что случилось.
— Ничего, — Стасик улыбнулся. — Все прекрасно. Будь здоров, дружок.
8
— Чего-то у тебя звонок не фурычит? — На пороге стоял Воробей с пузатым портфелем в руках. — Здорово, могильщик хренов!..
— Леша? — Мишка растерянно смотрел на гостя. — Как разыскал?
— Забыл? На день рожденье моем сам записывал. Забы-ыл! — Воробей махнул рукой. — В квартиру-то пустишь?
Воробей поелозил ногами о половик, повертел головой:
— А чего? Ничего! Однокомнатная, сколько вас здесь?
— Я да бабка. Потише, спит она… Она с дачи приехала за пенсией.
— Ага. Пускай спит, мы на кухне. Я тут привез, — он протянул портфель.
— Не разбей… Самопляс… А чего… Валька спит. Дай, думаю, к Михаилу сгоняю. Кастрюля есть?
Воробей высыпал из целлофана в кастрюлю потрошеных окуней, подлещиков, лавруху, перец горошком:
— Уха сейчас будет. Я и соль взял. Может, думаю, нет.
— Соль есть, картошка кончилась.
…Воробей сидел за кухонным столиком спокойный, загорелый, даже слышать стал лучше: говорили вполголоса, а он разбирал. Рассказывал, хорошо было: солнце, лес, рыбка… Озеро переплывал туда-сюда. Врачи? А пошли они…
По тарелкам Воробей разливал уху сам. Мишке брызнул в тарелку самогона.
— Не спорь, — заметил он удивленный взгляд Мишки. — Попробуешь — скажешь. В кастрюле чего осталось — бабке покушать. Скажешь, Лешка Воробей сготовил. Ну, рубай, пока жаркая, остынет — не то…