Узнавай матроса по заплатам.
На воде ноги жидки.
Ума за морем не купишь, коли его дома нет.
И большой реке слава до моря.
Ветром море колышет, молвою — народ.
Велика телега об одном колесе: сама не катится, а вокруг света обвозит.
(Корабль; одно колесо — штурвал.)
О «ВРЕДЕ» ПОЭЗИИ
Служба Даля на Черном море закончилась неожиданно.
Даль не перенял у отца яростной вспыльчивости, зато унаследовал способность заводить недоброжелателей среди сильных мира сего.
Недругом Даля-отца был император Павел, врагом Владимира Даля стал главный командир Черноморского флота адмирал Грейг.
И все оттого, что Даль, никудышный, подверженный морской болезни младший офицер, смел сочинять стихи и пьесы.
Даль поддался опасной страсти еще в корпусе. Таясь от грозного ока воспитателя, запечатлевал на бумажных клочках свои первые строфы.
В Николаеве мичман Владимир Даль слыл среди флотских изрядным стихотворцем. Любители с успехом разыгрывали его комедии.
Слава «сочинителя» — недобрая слава. У начальства «сочинитель» вызывает подозрения. Зачем офицеру писать стихи? И если, вместо того чтобы жить как все, он пишет стихи, не способен ли он еще на что-нибудь худшее? Вот это «не как все» и раздражает в «сочинителе». Тот, кто пишет стихи, живет, думает и видит иначе. А начальству надо, чтобы все одинаково. Поэтому «сочинителя» стараются держать в шорах.
Для Даля «сочинительство» обернулось совсем плохо.
Отец, Иван Матвеевич, таскал заряженные пистолеты, однако стрелять не пришлось. Владимир Даль, безоружный, стоял под прицелом равнодушных, мрачных, колючих глаз.
Он видел эти глаза и хмурые лбы над ними, седые коки, зализанные пряди, желтые плеши и — еще выше — длинные, обтянутые сверкающими ботфортами ноги государя императора. Чтобы увидеть лицо императора, надо было задрать голову. Портрет огромен.
Задирать голову нельзя. Следует стоять навытяжку, смотреть в мрачные лбы, в недобрые глаза. Даль стоит, смотрит. Твердит: «Никак нет…»
Заседает военный суд.
Даль под судом! Немыслимо. Аккуратный, исполнительный Даль. Даль, не поротый даже в корпусе.
Между тем военный суд слушает дело по обвинению мичмана Даля в сочинении пасквилей.
Сам адмирал Грейг, командир флота, заявил суду, что в Дале живет дух своевольства и неповиновения.
По Николаеву гуляет язвительный стишок про Грейга.
Неведомый автор рассказал кое-что о жизни адмирала: как раз то, о чем сам он предпочитал умалчивать. И у главнокомандующих бывают слабости.
Адмирал Алексей Самуилович Грейг стал мичманом на сорок пять лет раньше Владимира Даля. Это звание было пожаловано Грейгу в день рождения. Крохотное существо орало в пеленках — уже мичман. Алексей Грейг был сыном знаменитого адмирала и крестником Екатерины II.
С десяти лет он плавал на военных судах, с тринадцати участвовал в морских сражениях, двадцати восьми командовал эскадрой. Его хвалили Сенявин и Нельсон.
Сенявин и Нельсон! А в городке Николаеве, где Грейг — бог и царь, ходит по рукам веселый стишок об адмиральских грехах.
Адмирал взбешен. Ищет автора. Кого знают флотские как сочинителя? Кто известен во всем городе как стихотворец? Мичман Владимир Даль.
Даль? Этот тощий офицерик, который боится качки и до Севастополя ездит в телеге?
Между прочим, тощий мичман сочинил комедию, в которой высмеивает важного вельможу, именует «придворной куклой».
В доме Далей появляется полицмейстер с обыском. Дома одна мать. Был бы жив отец, могла случиться баталия. Но происходит сцена из тех, которые романисты в книги не вставляют, потому что читатели все равно не верят, говорят: «Такого не бывает».
Полицмейстер роется в комодных ящиках, ничего не находит, раскланивается. Мать бросает ему в спину презрительно:
— Что ж вы, сударь, нижний-то ящик не осмотрели? Там у нас старая обувь.
Полицмейстер неожиданно возвращается. Склонившись у комода, перебирает поношенные туфли и сапоги. Вдруг выпрямляется торжествующий. В руке — скомканная бумажка со стихами. Не те стихи, какие он искал, однако сатирические и касаются известных в городе лиц.
Мать в отчаянии хватается за голову.
Полицмейстерова находка — важная улика. Обвинение против Даля строят так: написал эти стихи, мог написать и те. Даль отказывается: эти написал, те нет.
Даля семь месяцев держат на гауптвахте, во время следствия на него кричат. Ему кажется, будто за спинами судей император сердито топает ногой в сверкающем ботфорте.
Даль не признается. Но боевой адмирал Грейг хочет стереть «сочинителя» с лица земли. Суд послушно стирает. Выносит приговор: разжаловать в матросы. Это то же, что произвести в рабы. В ушах Даля свистит не корпусная розга — корабельный линек. Матросская пословица «Не все линьком, ино и свистком» — слабое утешение.
Императорова нога равнодушно постукивает по полу лакированным носком ботфорта. Даль задирает голову. Румяный лысоватый человек холодно, без интереса смотрит на мичмана. Единственная надежда — Петербург.
Важные господа в Петербурге взяли сторону Даля, отменили приговор. Потому ли, что беззаконие было слишком явно? Или потому, что Даль был все-таки офицер, и благонамеренный? Или потому, что кое-кто в морском ведомстве с удовольствием прочитал насмешливые строки о Грейге? Или потому, наконец, что окончательное решение дела было передано на усмотрение справедливого человека, адмирала Беллинсгаузена?
Так или иначе, битву с боевым адмиралом Грейгом ценой тяжких духовных потрясений выиграл безоружный мичман Даль.
А кто же все-таки написал злосчастные стихи? У нас улик так же мало, как у военного суда. Друзья Даля считали автором его. Судьи полагали, что, если Даль сочинил те стихи, мог сочинить и эти. Даль отказывался. Отказывался на следствии, отказывался и потом, в дошедших до нас бумагах и документах. Не оттого ли отказывался, что и потом признание было опасно, а слава «сочинителя» оставалась недоброй славой? На этот раз можно не поверить Далю.
Как бы там ни было, пришлось снова выкатывать из сарая старую отцовскую колымагу, обтягивать парусиной от зноя и дождя. Пришлось сниматься с обжитого места, усаживать мать и братьев на узлы и сундуки, еще раз пересекать Россию. Одновременно с помилованием из столицы пришел приказ убрать Даля с адмиральских глаз долой, перевести на Балтийский флот, в Кронштадт. Это была уступка Грейгу. Или спасение Даля от мести главнокомандующего.
А весь сыр-бор из-за десятка стихотворных строк и адмиральской спеси.
Право, не море топит, а лужа.
ВОДА И БЕРЕГ
Плавают корабли по белу свету.
Беллинсгаузен подобрался к Антарктиде. Третий раз обплывает земной шар Лазарев. Коцебу на своем шлюпе «Предприятие» открывает таинственные острова архипелагов Туамоту и Самоа.
Не очень достоверно известно, что делал Даль на Балтике. Известно только: служил на берегу. Есть сведения, будто надзирал за арестантами. Во всяком случае — выполнял какую-то неприятную работу. Иначе вряд ли стал бы проситься с флота, где служить считалось почетно и выгодно, куда-нибудь в другой род войск. А он просится: то в артиллерию, то в инженерные части. Готов даже стать простым армейским офицером. Не пускают.
Даль сидит на берегу. Провожает и встречает корабли. Живет общежитием с тремя товарищами, тоже неудачливыми моряками. Общежитием выходит дешевле: одна квартира и один денщик на четверых.
Жалованье маленькое. Офицеры, выходя из канцелярии, невесело шутят, что как раз на извозчика до дому хватит. Жизнь дорогая: одна обмундировка съедает половину жалованья. А если хочешь дослужиться до чина, обмундировка главное.
Роптать грех: зайди в холодную, сырую казарму, где обитают нижние чины, отведай тухлой водицы — матросского супа, — прикусишь язык.
А в Морском собрании портовые чиновники швыряют сотни; короткое звяканье серебра и хрустальный звон заглушают негромкий разговор о контрабандных товарах и об экономии на матросском рационе.
Творится вокруг непонятное.
Боевых командиров обходят чинами, наградами. Бездари ездят на катерах в Петербург: выслуживают на балах чины, в приемных — награды.
В чести́ мастера докладывать, что дела отменно хороши. Румяный император проехал на катере вдоль Кронштадтского рейда, кивал головой, оглядывая стройный ряд кораблей. А корабли покрасили только с одной стороны, с той, которая на виду.
Придворные щелкоперы воспевают в журналах прогулки в Кронштадт, мощь грозных орудий, которые «дышат громами». А в Кронштадте списывают целые форты «по совершенной гнилости».
Служить голодно и скучно. Служить тошно. Прислуживаться Даль не умеет. Ходит по берегу, видит изнанку Кронштадта — разрушенные форты, непокрашенные борта кораблей, — опускает глаза, молчит. Военный суд научил его уму-разуму. Помалкивает.
…Утром 7 ноября 1824 года вода в заливе вспухла, полезла из берегов, как тесто из квашни. Пытаясь удержать ее, город будто напрягся на мгновение. Однако силы были неравны. Сутулые серые волны ринулись на штурм, ворвались в улицы. Город пал.
Вода унесла в море мосты и склады, разрушила береговые укрепления, начисто слизнула батареи и пороховые погреба.
Вода смыла следы воровства и обмана. Воры, сколотившие тысячи на копеечном матросском довольствии, торговцы контрабандным товаром, шаркуны — любители расцветить труху яркой краскою — радостно потирали руки. Беспорядок, нехватку — все смыло наводнение. Ухмыляясь, составляли длинные ведомости — списывали амуницию, продовольствие, оружие. Всего небрежнее списывали людей: «неизвестно, где команда, в живых или в мертвых». Люди стоили дешевле всего, донесений о погибших нижних чинах не составляли.
За сто с лишним лет перед наводнением, когда только закладывали Кронштадт, вели по приказу Петра строгий счет убыткам. Тогда точно так же: каждую сваю, каждую скобу разносили по графам, посылали доклады о павших лошадях; рабочие гибли от голода и холода — их в ведомости не записывали.