— Прохор, если у вас петух утром поёт, значит и курицы есть. Скажи мне, где яйца куриные лежат, сковорода, масло? И что вы по утрам пьёте? Что мы по утрам пьём, — твою ж… следи за языком! — Чай, компот, травяной настой, может заморский кофе?
— Госпожа Валери, барыня, смилуйтесь, давайте я маменьку позову? Она всё тут знает. Раньше повар был, но сейчас…
— Прохор, — я начала закипать. — Никого звать не нужно, сами разберёмся!
— Кофу заморскую вы не пьёте, а вот ваш батюшка уважал, посмотрите на полках, — неожиданно произнёс тот. — Ох, скорее бы к вам память вернулась.
Быстро осмотрев кухню и найдя сковородку, малюсенький кусочек масла в тарелке, прикрытый полотенцем решила во что бы то ни стало найти яйца.
— Скоро печь разогреется? — я посмотрела на разгорающийся огонь. Перевела взгляд в сторону двери, что выходила, похоже, на задний двор. На маленькой табуретке стояла плетёная корзина, наполненная яйцами. — А вот из чего мы сделаем завтрак! — улыбнулась я и заметила, что из-за угла к белой горке тянется маленькая и тоненькая рука. — А это кто у нас такой проворный?
Я, правда, не хотела ничего дурного. Такого страха в детских глазах мне никогда не приходилось видеть. Маленькая девчушка дёрнулась, заплакала и чуть не выронила яйцо из кулака.
— Не губите, барыня, — тоненькие губы дрожали, она еле сдерживала рыдания.
Так, если мне сейчас скажут, что эта ненормальная Валери ещё и детей порола, тут же уйду в лес к лешему, ведь ни одна детская слезинка не стоит моего счастья.
Глава 8. Корзинку в руки и за мной!
— Прохор, — я резко развернулась в сторону моего помощника. Уж не знаю, что он там увидел в моём взгляде, может, узнал прежнюю хозяйку, но икнул, попятился и уронил последнее полено себе на ногу.
Вот же стойкость у парня, даже не поморщился.
— Да…а, госпожа Валери, простите, недоглядел, голод в деревне. Виноват, — вновь падая на колени.
У них, что каждый при моих вопросах будет пол подметать. Ещё и голод? Вот попала, так попала. В этом попадании хоть один плюс будет? Злость жгучей волной поднималась из глубины души. Значит, мало того что меня ненормальная лошадь скинула в моём мире, так ещё в новом одни проблемы. Тело моё еле дышит, без мага-лекаря совсем загнусь. Последний глава рода умер, наследство мне не отдают. Хотя меня терзают смутные сомнения, что какая-то часть денег должна выделяться на содержание имения и крепостных. Где сидит этот гад, который заведует моим золотом? Надо его навестить! Так ещё замуж должна выйти. Срочно! И за двух! Сразу двух, не человек, а магиков, оборотней. Бр-р, оборотни. Надо разобраться, сколько мне осталось… Валерия, счастья мешок тебе за пазуху. Не осталось, а сколько времени до часа икс. Я сфокусировала свой взгляд на Прошке.
— Про твой недогляд ещё поговорим, ты там запоминай, сколько раз тебя нужно будет выпороть, потом мне напомнишь, желательно через месяц, как всю свою жизнь вспомню. Сейчас мне некогда такой ерундой заниматься.
— Барыня, спасибо, — детина резко поклонился, широкий лоб встретился с полом.
— Прохор, ты прекращай мне это цирк! Пол ещё испортишь! Чтобы лбом при мне больше пыль не собирал.
Боковым зрением видела, что девочка успокоилась и лишь шмыгала носом.
— Так что, барыня, вести на площадь матушку Серафимки? — простак Проша поднялся с пола, а ребёнок вновь кинулся в слёзы.
— Прохор, дурак ты не проходимый, — я выразительно покрутила пальцем у виска. Слуга вновь впал в ступор, похоже, такие знаки ему были неведомы, а может, Валери с ним только пинками разговаривала? — Ты зачем ребёнка пугаешь?
— Так, — он запустил пятерню в волосы. — Фимка пыталась украсть, а за это наказывают. С крепостными разговор очень строгий. За ребёнка отвечает родитель.
— Не губите матушку, барыня Валери. Я отработаю, верой и правдой отработаю свою вину. Буду пол мыть каждый день в усадьбе. Из поля не выходить… А-а-а…
Да пошло это средневековое различие между людьми.
— Иди сюда малышечка, никто тебя из-за яйца обвинять не будет и твою маму тоже, — я присела, обняла девочку и погладила по голове. — Ты такая красивая, умная, давай слёзки утрём. Тебе сколько лет? Совсем худенькая. Извини меня, барыню, с этого дня ни ты, ни твоя мама голодать не будете, обещаю! И отрабатывать в доме или поле ничего не нужно. Тебе ещё в куклы играть. А хочешь куколку? Приходи сегодня вечером, у меня есть одна, на подоконнике сидит, отдам.
На кухне воцарилась полная тишина. Я перевела взгляд на Прошку, его глаза явно давали понять, ещё одно слово и он с криком: «демоны» кинется за подмогой, чтобы барыню связать и укольчик ей поставить.
— Прохор, отвисни, — зажав детские ушки руками, гаркнула я. — Батагов захотел? Хоть одна живая душа узнает, что произошло утром на кухне, шкуру с тебя спущу.
Нет, вы только представьте, его глаза уменьшились в размерах и он заулыбался. А-а, что происходит с миром. Отпустите меня домой. Ну не смогу я постоянно так кричать, а жить-то хочется и на воле, а не в сумасшедшем доме или что у них тут взамен? Монастырь?
— Госпожа, Валери, — подала голос малышка. — Я бы никогда не взяла барское. Маменька приболела, совсем плоха. Ест мало, магический источник слабый. Поддержать у меня не получается. Ей еда нужна, смилостивитесь, подарите яичко.
— Конечно, подарю, только не плачь. Отцы твои где?
— Продали их, ещё ваш батюшка, в соседнее имение, ещё до последней войны.
У них тут что, постоянные войны? С кем воюют? Так, это надо будет уточнить, но не у ребёнка или Прошки. Со вторым надо поаккуратнее, а то от простоты душевной ляпнет чего, а я потом расхлёбывай.
— Так, Прохор, корзинку в руки и за мной! Фимочка, показывай дорогу к твоему дому. Навещу твою маму, посмотрю, как вы живёте.
Девчушка, наконец, заулыбалась, подскочила, поклонилась в пол и выскочила в дверь.
За ней вышел Прохор с корзиной яиц, а затем уже и я сделала роковой шаг. Я даже не могла представить, к каким последствиям приведёт моё желание помочь несчастной семье.
Глава 9. Прокисшая тыква
Впереди мелькали голые пятки бегущей девчушки, а я шла в сторону деревеньки и думала о том, как хозяева довели до такого ужаса своё имение. Ребёнок пусть и в чистом сарафане, но он весь в заплатах, обуви на ногах нет.
Вот иду я по пыльной дороге и понимаю, что первый дождь развезёт тут всё в жижу и грязь. Была бы она ровной, но нет. Колеи очень глубокие, в двух местах даже целые ямы — и никому нет дела. Надо будет у Прошки спросить, кто сможет их засыпать.
Появились первые избы: деревянные, некрасивые, без намёка на покраску, на почерневших срубах. Все как под копирку. Заборов возле домов не было. Серафима оглянулась, замедлила бег. Из лачуг выходили любопытные дети, вслед за ними женщины. А из нескольких изб вышли даже мужчины, наверно, не успевшие ещё уйти в поле. А может, они в лесу работают или на реке? Мысли роились в голове. И вдруг неожиданно я явственно услышала недоуменное перешёптывание крестьян, будто кто-то прибавил громкости в моей голове.
— Лучше знать, что о тебе думают твои же крепостные, — коготки царапнули шею.
Понятно, кто тут хозяйничает. Ну, послушаем. Хотя, что они хорошего скажут? Так и оказалось.
— Смотри, Марфа, бедняжку Серафиму к матери ведут. Наверно, вновь пыталась яйца украсть на барской кухне. Два дня подряд ей удавалось, а тут поймали. Неужели на всю корзину позарилась? — тихо запричитал женский голос, а другой ей ответил:
— Та и так дышит на ладан. Ой, не выдержит её мать позорного столба.
— Барыня, после смерти старого барина совсем распоясалась, — это старческий голос слышался очень чётко.
— Наверно, чует, что недолго ей землю топтать. Вот и лютует. Слышала, что наш управляющий дохторишке платить не хочет. Так тот больше и не приедет, — я чуть повернула голову, у покосившегося домика в улыбках расплылись две скрюченные бабульки.
Стоило мне отойти, как те продолжили обсуждение моей персоны.
— Так она поэтому и побежала к варвару в лес. Хватается за последнюю соломинку.
— Девчушки, что работают в доме, рассказали, что барыня того… умом тронулась. Еле выжила после того, как её кобыла потоптала, — поддержала сплетни вторая бабка.
— А Дашка сказала, что дохтор пока вкусности откушивать изволили, обмолвился, что у ненормальной-то магия появилась, — хмыкнула первая.
— Ты кому веришь? Болтушкам этим? Какая магия в таком возрасте? — и голоса постепенно стихли.
Мы прошли мимо кузни, из которой вышел высокий, нет, огромный мужчина. Он держал в руках кувалду, которой поигрывал, словно это была тоненькая палочка.
Ох, как мне не понравился его взгляд исподлобья. Сплюнув на пол и увидев, что я смотрю в его сторону, кузнец низко поклонился. Затем дал зазевавшемуся подмастерью, а может, сыну подзатыльник, заставив того мне поклониться.
— Народ голодает, а барыня опять лютовать идёт. Кого на этот раз пороть вздумала?
— Да, наверно, Фимку и будет. Мать-то её и удара не выдержит, — меня принялись обсуждать детские голоса.
— Жалко её, совсем малышка, — в разговор вклинился третий мальчишка.
Повертев головой и не найдя сорванцов взглядом, прибавила шаг.
— Выключи звук. Скоро голова начнёт болеть от «сладких» речей подданных, — прошептала я.
Стоило моему слуху прийти в норму, как моя персона подверглась наглой атаке. По подолу платья расплывалось оранжевое пятно, кто-то очень метко запустил в меня прокисшую тыкву.
Прохор резко повернулся, а мой глаз искоса уловил, как из корзины вылетели два яйца. Я дёрнулась вперёд, но поймать удалось лишь одно из двух.
— Прохор, держи себя в руках, — но тот, не слушая меня, вручил мне корзину и кинулся в густые заросли орешника.
Вот так я и стояла посреди дороги с разинутым ртом, корзиной яиц и сползающими тыквенными ошмётками на моём платье.
Я ошарашенно посмотрела по сторонам, но улица неожиданно опустела, и лишь тощая собака на