150 Радели б вы о том, чтоб молодой поэт[112]
Был верен образов намеченному кругу,
Вменили б древним их в бесспорную заслугу.
Но кто прельстительней, и зримей, и верней
Мог воплотить в слова бесплотный мир идей?
Чьи звуки дивные нежнее слух ласкали
И в душу, чистые, сильнее проникали?
Но были таковы и нравы, и закон,
Что Музы в те века не ведали препон.
Так что ж, душа и мысль свободны и крылаты.
160 Летим, познаем то, чем древние богаты.
Эпоху посетим,[113] когда собою быть
Смел вольный человек и мыслей не таить.[114]
Там Цицерона[115] глас мы различаем властный,
Им обличен Веррес,[116] сражен Цетег опасный,
И Катилину[117] он бестрепетно клеймит.
Грохочет Демосфен,[118] и страстная гремит
Перикла[119] речь, сердца восторгом наполняя,
Волнуя Грецию, страша, воспламеняя.
Величье древних игр увидим заодно.
170 Вот море целое в бассейн заключено![120]
Сраженье двух флотов здесь огласит просторы,
Властителей земных увеселяя взоры.
Земля Пелопсова![121] На празднествах твоих
Покажет Эпидавр[122] нам скакунов лихих.
Сплетают им венки Немея и Элида;[123]
Услышим, как толпа при звуках Еврипида[124]
В безумии святом на сотни голосов
Поет: ”Амур-тиран и смертных и богов!”
Дарованное нам блаженство слуха, зренья,
180 Вернувшись, претворим в бессмертные творенья.
Нектар с античных роз в мед песен превратим
И древних красками наш образ воплотим.[125]
От древних светочей возжечь посмеем пламя,
Мысль нашу облечем античными стихами.[126]
Но те лишь вымыслы нас радуют вполне,[127]
Что Геликон[128] рождал, быть может, скажут мне.
Но мифы, божества и небыли чудные,
Созданья гордых Муз, одни для Муз родные;
А наши истины, плоды прилежных дум,
190 Безрадостны на вид и угнетают ум.
Им веришь нехотя, они суровы, странны,
Бедней, чем древности блестящие обманы.
Вот то, о чем твердят и в прозе, и в стихах,
В словах к читателю, в объемистых трудах.
Но не природы ли, скажите, отраженье
И не дитя ль ее бессмертное творенье?
И мироздания ужель извечный строй
И лад незыблемый, светил подвижных рой,
Вся эта истина великая природы
200 Ничтожнее, чем то, что в древности народы,
Измыслив мастерски, природой нарекли
И так блистательно в движенье привели?
Но наши истины сокрыты, как святыни,
И темный их язык для многих чужд поныне.
Народ не знает их. Так вот что лишний раз
О, Музы, подстрекнуть должно, конечно, нас!
Поэзия могла б стяжать венец преславный,
Те тайны преложив на свой язык державный.
Царицы этой власть не ведает конца,
210 И звучный глас ее чарует все сердца.
Нам новую красу она являет смело:
Восторженным хвалам не будет ведь предела.
Коль новые она предметы воспоет,
Те песни вслед за ней подхватит весь народ,
И, прежде скрытое густыми облаками,
В одно мгновение освещено лучами.
А скованных умов ей жалоба смешна,
Что слов и мыслей, мол, вся в прошлом новизна.[129]
В цветах и с лирою, беспечна и прелестна,
220 Дань восхищения сбирая повсеместно,
В пустыню, юная, она идет и там
Сокровища найдет, неведомые нам.
Коль взор ее на куст запахнувший слетает,
Тот радостно дрожит и розой расцветает.
Но с небрежением ее минует взор
Цветы увядшие, чей красочный убор
Касанья многих рук успели обесцветить.
Еще возможно ей, волшебнице, приметить
Цветы, поникшие под грубою рукой,
230 Их нежно воскресить и унести с собой.
Ей ведомы одной восторги золотые,[130]
Умов пылающих фантазии живые,
Мечты мгновенные, которыми богат
Воображенья мир — видений милых ряд.
Их сокровенный свет вовеки приземленным
Не явится умам[131] со взором помраченным.
Она одна словес прозрачной пеленой
Сих призраков облечь умеет быстрый рой.
Так жидким золотом с высоких финских сосен
240 Янтарь, дитя небес, стекает, светоносен,
И мошку в воздухе порою застает
И в глубь морскую с ней тогда стремит полет.
Суровой Балтики омытые волнами,
Усеятся брега бесценными слезами,[132]
Где Висла, завершив свой величавый путь,
И Неман среди волн морских спешат уснуть.
Искусству послужить должна краса такая —
Гробница из смолы, где мошка, как живая.[133]
В прозрачном золоте ее как прежде вид:
250 Вот-вот пробудится и снова полетит.
Кто б ни был ты, поэт, решайся ныне смело,
Трудись и заверши победы славной дело.
Довольно ли тебе свидетельств наконец?
Трудись. Красноречив великий образец.
Ты нам пример подай, чтоб мы решились тоже.
Коль одиночество тебе всего дороже,
Коль пред твореньями великих вновь и вновь
Ты трепетом объят,[134] твоя пылает кровь,
Коль строки их в тебе рождают вдохновенье
260 И пламенный восторг, и к творчеству стремленье,
Трудись, чтоб новые богатства показать,
Что нашим критикам по нраву отвергать.
Умолкнет ропот их и давний, и неправый,
Когда сияние невиданное славы
Зажжется над челом пылающим твоим.
Красой блистающий холодным, неживым
Толпе бесчувственной паросский мрамор[135] мнится.
А мастера резец в нем прозревает лица,
В изгибах тайных жизнь, движение следит.
270 Весь олимпийский сонм в том мраморе сокрыт.
Венеры красота в нем высшая таится,
И мышцы напряглись, по жилам кровь струится,
Змеящимся; крепки Геракла рамена,
Держащие легко Атланта бремена.[136]
Покровы плотные железу уступают,
Тончают, падают, доколь не воссияют
Кумиры., коими наш взор навек пленен:
Се — украшение бессмертных Аполлон,[137]
Се — тот, кем сражены чудовища Немеи,[138]
280 Се — мудрый Трои жрец,[139] чью плоть терзают змеи,
Се — иудеев вождь,[140] защитник и пророк:
В сем камне мыслящем присутствует сам Бог.
Из глубины его раздаться вновь готово
Мир сотворившее Божественное слово.[141]
Так пусть и в наши дни,[142] о, не один творец
Античности высот достигнет наконец!
Увенчан лаврами Вергилия, Гомера,
Бессмертье обретет, достойный их примера.
Тропой нехоженой пройдет в свой славный час,
290 Как шли бы древние, живи они средь нас.
Природа, ты одна будь для поэтов ныне
Источником чудес, пророчицей, богиней.
Пусть песнопенья их, Фетиды[143] сон храня,
Престанут возрождать из волн сиянье дня.
Пусть Музы давние оставят заблужденья,
И Каллиопа[144] впредь, прослушав наставленья
Урании-сестры,[145] возвысит лиры тон,
И языком богов заговорит Ньютон.
О, если бы и мне... Но что за ропот новый,
300 Нежданный натиск сей и более суровый?
О, Франции язык, ужель в тебе вина[146]
И участь жалкая твоя предрешена?
Иль немощных умов, быть может, прилежаньем
Ты лености их стал, позора оправданьем?
Нет переводчика, довольного собой,
Ни сочинителя поэмы препустой
Иль множества стихов, напыщенно-холодных,
Который с важностью в строках не скажет вводных,
Что если стиль его слегка вас утомит
310 Своею тяжестью, и вскоре усыпит,
И если скован стих, негармоничный, вялый,
Не автора — вина, талант его — не малый,
Достоин на успех он притязать всегда,
Но речь французская, и в этом вся беда,
Сухая, бледная, стесненная, — несмелым,
Неясным сделала его и неумелым.[147]
А Депрео, Расин, Лебрен или Бюффон[148]
Винят ли нашу речь во множестве препон?
Иль под пером Руссо[149] они не исчезают?
320 От Монтескье[150]