она ль коварно ускользает
Непокоренная? О, нет, у них она,[151]
Стремительна, остра, насыщена, плавна,
Умеет в глубине их душ обогатиться
Живыми красками и вмиг преобразиться!
Предметы все туман от рифмача сокрыл,
И взором быстрым он их сути не схватил,
И мыслей сбивчивых его нагроможденье
Неточное в словах находит выраженье.
Не может он пройти намеченным путем,
330 Не совладать ему с упрямым языком.
А тот, кто демона господство ощущает,[152]
Сих мук не ведает: он мыслит, он мечтает,
Нежданная в душе его кипящей речь
Родится с мыслию, спешит ее облечь;
Во власти гения, он под диктовку пишет,
И целый мир живет, и движется, и дышит,
Родник поэзии немолчный и святой —
Слова и образы в его мозгу толпой
Проносятся, придут они к согласью сами,
340 И стройным сразу все предстанет перед нами.
Как Ио[153] бедная, забывшая покой,
Нещадным оводом терзаемая в зной,
Напрасно чрез леса несется и долины
И погружается в бурлящие стремнины,
Так пламенный поэт в безумии благом,
Кипучих полон дум, с пылающим челом,
Тревожен, мечется, бежит в лесные чащи,[154]
Чтоб угасить огонь, в мозгу его горящий,
И бога, из груди исторгнув, воздохнуть.
350 И вот уже сей бог, его томящий грудь,
Раскован, изнесен лавиною созвучий;
Пленяет и влечет поток стихов могучий.
Над словом новая, невиданная власть,
Картины чудные, в которых дышит страсть,
Природы красками расцвеченные живо,
Течение стиха, то мерно, то бурливо, —
Смятенье все несет сердцам или покой,
Все в памяти навек сохранено людской.
Так из главы отца, прекрасная собою,
360 Минерва восстает,[155] уже готова к бою,
В шеломе и с мечом, в доспехе, что страшит
Горгоны образом,[156] чей смертоносен вид.
Красой тосканское наречие прельщает,[157]
Уступчиво, как воск, что форму обещает
Принять удачную и в немощных руках.
Когда, гонимые нуждой, взметая прах,
Тьмы варваров, побед обрушив бремя злое,
Отмстили римлянам господство мировое,
Повсюду говор их, суров и некрасив,
370 Раздался, чистоту латыни замутив.
И братья-языки из странного смешенья
Родились в те века; сменяясь, поколенья
Путями разными их розно пронесли
И нечувствительно до блеска довели,
Свершили множество чудес, трудясь победно,
Но варварская ржа не сведена бесследно.
В кастильском[158] выспренность надменная жива,
Близ Тахо[159] резкие еще звучат слова,
Которые принес араб неукротимый.[160]
380 А мягкость, грация тосканцами любимы,
На их устах живут; лишь Сены глас родной
Исполнен грации и гордости прямой.
Но трудный наш язык боренье предлагает,
И лишь искусное перо с ним совладает.
Что ж, разве это зло? Скорей наоборот:
Надолго ложный блеск в обман нас не введет.
В святилище стихов вход охраняя строго,
Язык наш сам невежд отгонит от порога,
Предупреждая всех, кто жаждет внутрь войти,
390 Что каждого в конце опасного пути
Ждут слава иль позор, что выбор есть единый:
Низвергнуться во прах или достичь вершины.
ИДИЛЛИИ
<1>Oaristys,подражание XXVII идиллии Феокрита
Елену некогда простой пастух пленил.[161]
Пастух, как и Парис, Елену я целую.
Как ценишь высоко ты милость препустую!
Все ж сладок поцелуй, и нам обоим мил.
Смотри, как с губ моих его смахну небрежно.
Другие поспешу запечатлеть прилежно.
Напрасен пламень твой, меня он не проймет.
Ты чтил бы девушку.
Ах, как гордишься ныне
Ты юностью своей! Но меру знай гордыне:
10 Как незаметный сон, ведь молодость пройдет.
И поздняя пора обильна благостыней:
Цвет облетит, вослед златой созреет плод.
В тени б маслины мы поговорить присели.
Нет, знаю: речь твоя опасна и вольна.
Вот здесь под вязами такая тишина;
Лишь сладкозвучное дыхание свирели
Нарушило б ее; ты выслушать должна
Те песни, коими долина вся полна.
Напевы томные твои мне надоели.
20 Как! ты Венере мнишь противиться одна?
Мила Диане[162] я; она хранит ей милых.
Но уз Венериных ты избежать не в силах.
К Диане обращусь: поможет мне она.
Ты волю дал рукам... Сердиться я готова...
Амура прогонять? Его не отвергай,
Красотка ни одна с ним не была сурова.
А мне он ни к чему... Ах, моего покрова
Не трогай... Видно, я тебе не дорога...
Когда-нибудь, увы! не будешь так строга
30 К не столь достойному, женою став другого.
Просили многие меня о том не раз,
Но благосклонного никто не слышал слова.
Подобно им, и я услышу твой отказ?
Гимену, говорят, покорствовать опасно.
Заботы, горести приносит он, увы!
Не слушай ветреной, обманчивой молвы:
Веселье дарит он. Тревожишься напрасно.
Жена — всегда раба.
Скажи: она всевластна.
Пред мужем трепетать, не ласковым совсем...
40 Да разве женщины трепещут перед кем?
В мученья тяжкие Луцина[163] нас ввергает.
Тогда-то милым ей Диана помогает.
А после красоты не будет и следа.
Нет, будешь обладать ты прелестью иною.
Детьми прекрасными одарена тогда,
Заблещешь, милая, ты красотой двойною.
А если соглашусь, каких мне ждать наград?
Знай, станет все твоим: зеленый луг и стадо,
И плодоносный сад, и дом, очей отрада,
50 Загоны ждут твоих овечек и ягнят.
Желаниям своим дашь полную свободу.
Клянусь, что будет все одной тебе в угоду.
Ведь прихотям твоим не может быть преград.
Отец мой...
О, поверь, сомненье неуместно.
Узнав, как звать меня, наш брак одобрит он.
Что ж, имени порой довольно, было б честно.
Так кто ты?
Дафнис я, отец мой — Палемон.
Да, ровня мы с тобой, твоя семья известна.
Союзу нашему теперь уж нет препон.
60 На рощи я твои взгляну с тобою вместе.
Вон кипарисов строй, и все они в цвету.
Овечки, ждите здесь, в тенистом этом месте.
Паситесь здесь, быки. Я покажу невесте
Всех будущих ее владений красоту.
Что делаешь, сатир? Как! ты дерзаешь снова...
О, этих сладостных позволь коснусь плодов...
Их нежной кожицы...
Ах, именем богов...
Пастух, я вся дрожу...
Не бойся, дал я слово.
Смелей.
Нет, подожди. Тебе-то все равно,
70 Мне ж платье каково испачкать влажным дерном?
Отец узнает все.
Движением проворным
Вот на земле стелю пушистое руно.
Мне пояс развязать твоя рука дерзнула!
Венере — этот дар; взошла ее звезда.
О, боги! что за шум? Вдруг кто придет сюда...
То роща листьями от радости плеснула.
Ты платье мне порвал! Ах, вижу со стыдом
Себя нагой, увы...
Другие одеянья
И лучше подарю, когда войдешь в мой дом.
80 Все обещаешь ты. Доверчивее стань я,
Покинешь ты меня одну в слезах потом.
Клянусь богами, нет! лишь были б мы вдвоем,
Охотно жизнь мою тебе принес бы в дань я.
Ах, Дафнис, пощади... Молю, свой гнев умерь,
Диана...
Не страшись. Амур за нас, поверь.
Что сделал ты, злодей?
Скрепил я обещанье.
Я девой в лес вошла, любезною Диане.
Супругой милою ты будешь мне теперь.
<2>ФРАГМЕНТ
...............................................
Хромида юного зову, приди, любимый;
Бела я и стройна, с Дианой мы сравнимы
По гордости, красе. Когда в вечерний час
Иду я, пастухи с меня не сводят глаз,
Как будто с божества, мой ловят взор напрасно
И тихо говорят: ”О, как она прекрасна!
Неэра, не стреми свой путь по лону вод,
Богиней можешь стать, и будет мореход
Храним, когда гроза бушует все сильнее,
Неэрой белою и белой Галатеей”.[164]
<3>СЛЕПЕЦ
“Бог с луком золотым, услышь мои моленья!
Кларосский Аполлон,[165] я б умер, без сомненья,
Когда б не направлял ты мой незримый путь!” —
Так произнес слепец и, вздохом полня грудь,
Добрел до рощицы; на камень, отдыхая,
Присел. Три пастуха — из этого же края —
Сбежались, слыша лай собак сторожевых,
Что здесь невдалеке хранили стадо их.
Лишенного всех сил, усталого, больного
10 От разъяренных псов они спасли слепого
И говорили так, в сторонке, меж собой:
“Что это за старик, беспомощный, больной?
Не с неба ль он сошел, где боги обитают?
Горды его черты. А с пояса свисает
Кифара. И когда он говорит, ему
Лес, небо и волна внимают одному”.
Старик прислушался и, узнавая звуки
Шагов, к ним протянул, смущенья полный, руки.
“Не бойся, путник нас! — пастух сказал в ответ. —
20 Хотя ты телом слаб и в рубище одет,
Ты, без сомненья, бог — таким в своем обличье
И в старости своей ты наделен величьем.
Но если смертный ты — доверься смело нам.
Волною принесен ты к нашим берегам,
А мы всегда добры к настигнутым бедою.
Не полно милости даруются судьбою:
Твой голос горд и чист — он дар богов прямой,
Зато ты огражден от света слепотой.
“О дети (слыша вас, я знаю, что вы дети)!
30 Вы рассудительны, разумны речи эти,
Но осторожен тот, кто нищетой сражен.
Всегда насмешки ждет или коварства он.
Нет, сравнивать меня вы не должны с богами;
Морщины, седина, болезнь — судите сами —
Таким ли божество является для глаз?
Я смертный, как и вы, но я несчастней вас.
Коль есть еще бедняк, который столь бездомен,
Ему лишь одному, наверно, я подобен.
Хотя, как Томирис, не спорил с Фебом я[166]
40 О том, что струн его прекрасней песнь моя,
Хоть не был обречен я Эвмениде черной,
Как некогда Эдип за свой удар позорный,
Небовластители на долю дали мне
Лохмотья, слепоту и жизнь в чужой стране”.
“Возьми! Тебе наш дар, наверно, будет нужен!” —
Сказали пастухи и что с собой на ужин
Забрали в козий мех, чья шерсть черна, тонка,
Все разом ссыпали в колени старика:
Пшеничный чистый хлеб, созревшие оливы,
50 В плетенке свежий сыр, миндаль, инжир и сливы.
И псу-поводырю, что, вымокший, прилег
К коленям старика, оставили кусок.
Он, сброшен с палубы, за быстрой плыл ладьею
И к берегу прибит был тою же волною.
“Винить свою судьбу не вечно нужно нам.
Я благодарность шлю Юпитера сынам.
Отец и мать должны всегда гордиться вами.
Позвольте ж старику ощупать вас перстами.
Они — мои глаза. В вас столько есть души,
60 По вашим голосам сужу — вы хороши,
В вас столько доброты с изяществом врожденным.
Могу сравнить ваш стан я с пальмою Латоны,[167]
Которую в былом я некогда видал.
К святому Делосу однажды я пристал,
И там пред алтарем, у храма Аполлона
Она, дитя небес, стояла вознесенной.
Вы, как она, свежи, щедры и высоки —
И вашу доброту запомнят бедняки.
Ведь старшему из вас едва тринадцать било.
70 Когда еще вас мать на свет производила,
Я был почти старик. Садись сюда со мной
Ты, самый старший. Я откроюсь пред тобой.
Будь добрым к старику!”
“О старец благородный,
Как ты сюда попал? Ведь вал морской свободно
Шумит со всех сторон у нас в родном краю”.
“Купцами из Симэ[168] был принят я в ладью —
Карийских берегов[169] бежал я, чтоб увидеть
Страну, где уж никто не мог меня обидеть.
Искал я лучших дней и добрых я богов —
80 Надежду человек всегда питать готов.
Но я не мог платить и кормчим столь бесчестно
На берег высажен в стране, мне неизвестной”.
“О старец благостный! Ужель ты им не пел?
Ты б песней мог смягчить свой горестный удел”.
“Нет, дети! Соловей, чье пенье так прекрасно,
Задобрить коршуна старался бы напрасно.
Скупцам и богачам, исполненным вражды,
Таланта не понять; они ему чужды.
Вот с этим посохом скользящею тропою
90 Один, в молчаньи брел я тихо вдоль прибоя
И слушал издали блеянье чьих-то стад,
Что колокольчиком пастушеским звенят.
Потом я лиру взял, и эти струны сами
Душе откликнулись под слабыми перстами.
Хотелось умолить мне благостных богов,
И Зевса прежде всех, чтоб не был так суров.
Но в это время лай услышал я ужасный.
От страха вздрогнул я. Погиб бы я, несчастный,
Когда бы, дети, вы на помощь не пришли
100 И палкой от собак скитальца не спасли!”
“Отец наш, правда ли, все хуже стало в мире?
Ведь некогда певец,[170] играющий на лире,
Безжалостных волков и даже тигров злых,
Растроганных игрой, у ног видал своих”.
“О варвары! Сидел я на корме смиренно.
— Слепой бродяга, пой! — мне крикнули надменно, —
И если разум мой не слеп, как слеп ты сам,
Ты позабавишь нас[171] и угодишь богам! —
Сдержал я в сердце гнев, на смех веселья злого
110 Сомкнул свои уста и не сказал ни слова.
Не стал я петь для них и бога усмирил,
Что там, в груди моей, столь оскорбленным был.
Симэ, сыны твои презрели Мнемозину[172]
И Музу, дочь ее! Я с гневом их покину,
Пускай о жизни их и смерти мир молчит,
И даже имя их глухая ночь таит!”
“Пойдем же в город к нам! Совсем он недалеко,
Жрецов бессмертных муз там ценят все высоко,
И место на пиру тебе припасено.
120 Там яства лучшие и доброе вино
У храма, где висит божественная лира,
Заставят позабыть тебя всю злобу мира.
А если по пути, рапсод, споешь ты нам
Те гимны стройные, что так милы богам
И так чаруют нас, мы скажем восхищенно,
Что ты от самого их слышал Аполлона”.
“Своими я детьми хотел назвать бы вас!
Да, я готов идти. Но где же мы сейчас?”
“На острове Сикос,[173] где счастлив житель каждый”.
130 Благословен Сикос, гостеприимный дважды!
Когда-то приставал я к этим берегам,
И вашим уж давно известен я отцам.
Я был подобен им. Открыты были взоры
И солнцу, и весне, и лепесткам Авроры.
Я молод был, силен. На воинских полях,
В боях, в ристалищах в первейших был рядах.
Аргос я видел, Крит, в Коринфе был свободном,[174]
В Египте я блуждал над Нилом плодородным,
Но море и земля, печаль и тяжесть дней
140 Согнули тело мне, столь полное скорбей.
Остался голос мне. Наивная цикада
Не так ли на кусте поет и песне рада?[175]
Начнем с богов! О Зевс, ты солнце высоты,
Что видит, знает все, — и ты, о море, ты,
И реки, и земля, и божества отмщенья,
Привет вам! Слушайте, богини песнопенья,
О музы, вы — мудры, и на земле у нас
Не знают ничего, что бы не шло от вас”.
Так старец говорил. Дубы, сыны столетий,
150 Тенистые ему в ответ качали ветви,
Все пастухи, забыв стада средь сочных трав,
Все путники в полях, начатый путь прервав,
Сбегались. Опершись на мальчика рукою,
Слепец почувствовал, что окружен толпою.
Сильваны,[176] нимфы свой к нему стремили путь
И слушали его, почти боясь дохнуть.
Он, развивая песнь, как свиток бесконечный,[177]
Вещал о первых днях, о мудрости извечной,
О воздухе, огне, земле, теченьи вод,
160 О реках, чей исток сам Зевс в груди несет,
Искусствах, чудесах, селеньях стран согласных
И после хаоса любви годах прекрасных;
О Зевсе дивном пел, Олимпе, облаках,
О молниях его, внушивших людям страх,
О небожителях, разбитых на два стана,
О битвах, где весь мир тонул в крови богряной,
О сборище царей, о пыли, выше птиц,
Летящей от боев, о схватках колесниц,
О доблестных мечах, сверкающих в сраженьи,
170 Как молнии средь туч в заоблачном смятеньи,
О гриве скакунов, летящих в жаркий бой,
Об их пророчествах,[178] что слушает герой;
Потом он говорил о городах свободных,
Законах, мудрецах, посевах плодородных,
О приступе врагов, стремящихся к вратам,
О жертвах на камнях и на ступеньках в храм,
О битвах на стене, о вопле жен несчастных,
О скорбных матерях, о пленницах прекрасных;
О жатве говорил, о блеющих стадах,
180 О мирном пастухе с цевницею в руках,
О песнях, празднествах, о сборе винограда,
О флейте, звоне лир и плясках возле сада;
Потом, подняв ветра над волнами морей,
Он вызвал ярое кипение зыбей
И на крутой скале, где волны бьют все злее,
Явил собравшимся всех дочерей Нерея,[179]
Что тотчас поднялись, терзая криком грудь,
Над строем кораблей, что к Трое держат путь.
Затем открыл он Стикс, чьи волны омертвели,
190 Сады полубогов, лужайки асфоделей[180]
И толпы тех, кто мертв, — несчастных стариков,
С груди родителей отторгнутых сынов,
Детей, которых смерть взяла без сожаленья,
И дев, что брачного еще не знали пенья...
Потоки и леса, луга и глыбы скал,
Какой восторженный вас трепет пронизал,
Когда в Лемносе он на наковальне звонкой
Сковал себе силок упругий, крепкий, тонкий,
Подобный всем тому, что у Арахны был,
200 И в эту злую сеть Венеру заманил![181]
Когда окаменил, изведавшую злобу
Латоны мстительной, несчастную Ниобу;[182]
Когда его струны печали полный звон
Эдоны[183] повторил отчаянье и стон,
Что злою мачехой невольно став для сына,
Немолчным соловьем умчалась в лес пустынный.
Вот пред героями поставил он на стол
Божественный нектар, забвенье всяких зол;
Траву, чей сок таит мудрейших снов избыток,
210 Смешал он с лотосом в неведомый напиток,
И выпивший его не мог не забывать
Родимую страну, детей, отца и мать.
Вот Осса и Олимп и темный лес Пенея[184]
Кровавый видят пир[185] в честь бога Гименея.
В тот час, когда Тезей[186] на празднестве ночном,
Среди кентавров злых, упившихся вином,
Сошедшихся на пир к хозяину и другу,
Заметил, как его кричащую супругу,
Лишенную одежд, вдруг обнял Евритой,
220 Вскочил с мечом в руке пылающий герой:
“Стой, дерзкий, я убью тебя, как Минотавра!”
Но прежде чем сказал — на дерзкого кентавра
Дриас обрушил ствол огромной вышины,
Где были факелы рядами зажжены.
Кентавр, придавленный, завыл и с диким ржаньем
Копытом землю взрыл в последнем издыханьи.
Несс опрокинул стол — под ним в крови, в пыли
Эварг и Перифас конец себе нашли.
Петрей и Антимах — добыча Пиритоя,
230 А черный Макарей, что шкурою густою
Убитого им льва покрыт надежно был,
Под тяжестью меча на землю пал без сил.
Пригнувшийся к земле, при звуке битвы сразу
Схвативший часть скалы, себе на череп вазу
Вдруг принял Бианор — и, испуская стон,
Скатился в груду тел, Гераклом поражен.
Бил палицей герой, повсюду гибель сея,
Убит Демолеон, и нет уже Рифея,
Чья вороная масть, вся в яблоках больших,
240 Наследием была от тучек золотых.
Огромный Эврином с отвагою двойною
Сражался и рукой и сильною ногою,
Разбив шлем Нестора, привыкшего к боям.
Кентавр Гелопс бежал. Но Крантор по пятам
Настиг его и сам пал на пороге дома,
Поверженный суком гиганта Эвринома.
Когда ж Эгея сын увидел это вдруг,
Горящий с очага схватил он смело сук,
На крепкий круп его, не зная тени страха,
250 За гриву ухватясь, крича, вскочил с размаха,
Кентавру злую пасть с усильем растянул
И смерть с огнем туда без промаха воткнул.
Очаг почти погас. Все расхватали пламя
И женскими был лес наполнен голосами,
Проклятьем воинов, клянущих смертный час,
Стенаньем, криками и звоном битых ваз.
Великий так рапсод в виденьях вдохновенных
Развил пред ними ткань мелодии священной.
Три юных пастуха, взирая на певца,
260 Стояли, полные почтенья без конца,
А с уст его лилось божественное пенье,
Как хлопьев снеговых с крутых холмов круженье.
Повсюду с плясками по тропке на холмах
Мужчины, женщины и дети, все в цветах,
Девицы, юноши с душистыми венками
Встречали старика: “Живи здесь вместе с нами,
Возвышенный пророк, божественный слепец,
Любимый сын богов, почтенный наш отец.
И каждые пять лет, счастливые без меры,
270 Мы будем славить день, что нам явил ГОМЕРА”.
<4>СВОБОДА
Кто ты такой, пастух? Угрюмых глаз твоих
Почти не видно мне во тьме кудрей густых.
Страж козий, у тебя и волосы светлее,
И лоб красивее, и юный взгляд нежнее.
Ты к нам спустился с гор, где жил совсем один,
Средь неприступных скал и страшных всем стремнин.
А ты привык к полям, к прохладе рощ тенистых,
Ну что ж? Ты можешь жить среди лугов душистых;
10 Мой дом — пещеры свод — и темный и сухой,
И я люблю в горах день встретить трудовой.
Но проклят этот край великою Церерой.[187]
Там в ложе каменном поток струится серый,
Средь раскаленных скал, где солнце — лютый враг,
Усталый пешеход свой ускоряет шаг.
Ни фруктов, ни цветов, ни рощицы тенистой,
Где мог бы соловей скрываться голосистый.
Олива, жалкая своею наготой,
Наводит только грусть в стране твоей сухой.
Пустыня, где ни глянь, — и удивляться надо,
20 Как нужную траву находишь ты для стада.
Не все ли мне равно. То не мои стада,
Я — раб.
В свирели ты, быть может, иногда
Средь этих диких скал находишь развлеченье,
Вот флейта. Посмотри. Она — мое творенье.
Ты в диких зарослях, к устам прижав камыш,
Напевы резвых птиц искусно повторишь.
Оставь ее себе. Живут здесь только совы,
Что любят темноту, а песни их суровы.
Вот те певцы, каким я обречен внимать,
30 Вот чьи напевы здесь могу я повторять.
Я флейту раздавлю неловкою ногою.
Забавы мне чужды. А розы под росою
И ваши соловьи, что оживляют сад,
Ни сердца моего, ни чувств не веселят.
Я только раб.
Увы! Ты прав — могу признаться.
Ужасно рабство нам. Мы все должны бояться
Попасть в его ярмо, под власть законов злых,
Жить в полной нищете, трудиться для других!
О, будь всегда со мной, Свобода дорогая,
40 Мать добродетелей, отчизны мать родная!
Отчизна, доблести — пустые имена.
К чему вся эта речь? Мне тягостна она,
А счастие твое увлечь меня не может.
Пусть цепь раба злой рок и на тебя наложит.
А я хочу, чтоб ты счастливым, вольным стал.
Ты помощи богов, наверно, не искал?
Есть чистые слова и нежные моленья,
Которые душе приносят исцеленье,
Есть гимны, что слезу способны осушить.
50 Они не для меня. Мне век несчастным быть.
Жить должен я рабом — как жребий мой ни душен.
Но у меня есть пес, который мне послушен,
Он преданный мой раб. В отчаяньи немом
Я с ним за зло людей рассчитываюсь злом.
А наша мать, земля, в своем великолепьи,
Ужели облегчить твои не в силах цепи?
Взгляни на этот дол: дрожащий летней зной
С обилием даров — сын солнца золотой,
Любовник пламенной долины плодородной —
60 Из зелени весны взрастил здесь сад свободный.
Вот юный абрикос в лучах, что солнце шлет,
Свой нежный, сладостный выращивает плод,
Вот персиковых рощ душистое цветенье
Сулит нам новый сбор, достойный удивленья;
Средь зелени холмов увидишь ты поля,
Что, спелым колосом под ветром шевеля,
Ждут острого серпа веселья полной жницы.
О божества полей — вам наших жертв кошницы!
Вам, Мир и Урожай с сиянием в очах,
70 С колосьями в венке, с колосьями в руках,
Идущим вслед Надежд нам всем родного края
С корзиною цветов — предвестьем Урожая!
Не сомневаюсь я — богов ты зришь живых,
Но взорами раба мне не увидеть их.
Моя земля бедна, по-рабски мне покорна,
И я не для себя в нее бросаю зерна.
Срезаю я серпом, в безжалостном огне,
То, что другим даст хлеб, оставив голод мне.
Вот такова земля. Она не мать родная,
80 Она мне мачеха. Природы ткань живая
Страшней душе моей, мертвей моим очам,
Чем горы, что такой внушают ужас вам.
Стада твоих овец, их нежное блеянье
Ужели не несут душе очарованья?
Ужель не развлечен ты играми ягнят?
Ведь сердце козы мне так часто веселят.
Люблю я игры их, блеянья звук дрожащий,
Когда среди травы, в росе, еще блестящей,
Козлята ищут мать, и сам я не могу
90 Не прыгать им вослед весною на лугу.
Козлята те — твои. Мне ж овцы, без сомненья,
Когда я их пасу, приносят лишь мученья.
Я должен дважды в день пасти их средь высот,
И подозрительный меня хозяин ждет.
Всем недоволен он. То шерсти слишком мало,
То в утомлении они шагают вяло.
Все, все нехорошо. И если волк порой
Похитит хоть одну и в лес умчит густой,
Я в этом виноват. Вступай с ним в бой поспешный,
100 Чтоб волк отныне был и кроткий и безгрешный,
А дома брань и крик и гневный свист плетей —
Жестокость подлая в обычае людей.
Невинным божества благоволят всечасно.
Зачем ты их бежишь, опоры всех несчастных?
Зачем у алтарей, среди гирлянд цветных,
Не входишь в общий пляс, жертв не несешь простых,
Колосьев иль цветов — чтоб это приношенье
И Зевса и дриад дало благоволенье?
Нет; игры с плясками — забаву пастухов —
110 Я вовсе не люблю, — и грустен и суров,
Я должен — ты твердишь — молить пред алтарями?
Но одарять богов я не хочу цветами,
Боюсь я грома их и молний в вышине,
Я не люблю богов, лишь цепи давших мне!
Как? И любви ты чужд? Возможно ли унылой
Душе не уступить улыбке девы милой?
Настанет день, когда я в радостном лесу
Возлюбленной моей козленка принесу,
И взор ее блеснет такою синевою,
120 Так будет голос чист... Он и сейчас со мною.
Кто ж улыбнется мне из девушек в ответ?
Козленка у меня, чтоб подарить ей, нет.
Ведь стадо вечером хозяин мой встречает
И, полон скупости, своих овец считает.
Я счастлив уж и тем, что он, кончая счет,
Не просит большего, чем утром сам дает.
О Немезида![188] В день, когда и сам я буду
Хозяином, как он, — отмстить я не забуду,
Я стану черствым, злым, бестрепетным душой,
130 Кровавым деспотом, каким он был со мной.
А я — вы мой завет судите боги сами! —
С моими верными, послушными рабами
Я буду милостлив, я стану исполнять
Все, что законно им придется пожелать,
Чтоб в счастии они хозяина хвалили
И чтоб своей судьбой всегда довольны были.
А я готов проклясть тебя, моя судьба,
За то, что был рожден для участи раба,
Что должен слушать я чужие приказанья,
140 Ничем не обладать, не привлекать вниманья,
Страдать от голода и в горести своей
Питать своим трудом надменных богачей.
О горестный пастух! Словам твоим внимая,
Я сам печален стал и понял, друг, тебя я.
Ты видишь мать-козу с козлятами? Она
Бела, как молоко, и шерсть ее нежна.
Возьми ее себе. Она твоею стала.
Прощай! Пускай мой дар, — хотя дарю я мало, —
Несчастья вытеснят из памяти твоей!
150 И отдых даст тебе от горестных скорбей!
Давай — и проклят будь! Когда б я был умнее,
Я б знал, что для меня подарка нету злее.
Ведь будет мой скупец и деспот поражен
И не поверит мне — хитер, завистлив он.
Считая, что козу взял сам я, в счет уплаты,
И что принадлежать ему должны козлята,
Для выгоды своей измыслит он предлог,
Который бы легко твой дар отнять помог.
<5>БОЛЬНОЙ ЮНОША
“Бог жизни — Аполлон, бог таинств, бог-спаситель,
Бог трав целительных, Пифона победитель,[189]
Бог торжествующий и вечно молодой,
Над сыном сжалься ты и над моей бедой!
Спаси мое дитя для матери бессонной,
Живущей им одним, лить слезы осужденной
И не желающей больного пережить!
Бог юный! Помоги мне сына сохранить,
Победу одержав над жгучей лихорадкой,
10 Что сокращает срок земной дороги краткой;
И если, одолев тяжелый смертный сон,
Пасти стада свои в Менал[190] вернется он,
Я статую твою рукой своей украшу,
Повесив перед ней ониксовую чашу,
И, под секирою ступени обагря,
Бык рухнет молодой к подножью алтаря.
Мой сын безжалостный, ты не издашь и стона?
Твое зловещее молчанье непреклонно?
Ты жаждешь умереть, оставив доживать
20 В тоске и горести седеющую мать,
Ты хочешь, чтобы мать глаза тебе закрыла,
Чтоб с мужним прахом я твой прах соединила?
Не ты ли должен был меня оплакать, сын,
Свершив святой обряд и погребальный чин?
Поведай же, мой сын, беду свою! Ужели
Не знаешь ты, что скорбь немая — всех тяжеле?
Что ж не подымешь ты окаменевших век?”
“Я умираю, мать, я ухожу навек.
Прости свое дитя! Не видишь ли ты разве,
30 Что исцеленья нет моей глубокой язве,
Что тяжек каждый вздох груди и потому
Последним кажется сознанью моему?
Мне трудно говорить. Покров и жар постели
Недуга тайный зной усиливают в теле.[191]
Все давит и томит в мучительном бреду!
Дай мне глаза закрыть! Я к гибели иду”.
“Мой сын единственный, испей скорей напиток!
Он возвратит тебе бывалых сил избыток.
Мак, мальва и бальзам, дарящие покой,
40 Смешали соки в нем в целительный настой,
И фессалиянка, узрев мои страданья,
Над чашей дымною творила заклинанья.[192]
Три раза солнца диск вставал с востока, ал,
Три дня не ведал ты Цереры[193] и не спал.
Испей, мой милый сын! Взгляни: перед тобою
Мать безутешная склоняется с мольбою,
Та, что в былом тебя качала на руках,
Кому отраден был сыновий первый шаг,
Чей образ ты любил, кому твердил об этом,
50 Чьей песне радостной твой смех бывал ответом,
Когда десну твой зуб прорезал и слеза
От боли детские туманила глаза.
Так поднеси ж к губам, бледнеющим впервые,
Грудь материнскую сосавшим в дни былые,
Питье — и вновь почувствуешь легко,
Как в дни, когда мое глотал ты молоко”.
“О эримантские холмы![194] Лесные чащи!
О свежий ветерок, листвою шелестящий
И дерзко треплющий, внезапно налетев,
60 Льняные туники летящих в пляске дев!
Красавиц пляшущих цветистые гирлянды!
О сон на берегах веселой Эриманты,
Где нет ни хищников-волков, ни хитрых змей!
О лик божественный! О песни юных дней!
Сплетенные шаги, лугов и волн соцветье...
Воистину, нет мест прекраснее на свете.
О всплески нежных рук, о поступь стройных ног!
Я не увижу вас, навеки одинок!
Несите же меня на берег Эриманты,
70 Где пляшет милая, безумствуют вакханты,
Где дым от очага над кровлей дорогой
Вздымается в лазурь туманною волной.
Она сидит с тобой, и взгляд, приникший к взгляду,
Счастливейший отец! дарит тебе отраду.
Там, над возвышенной оградой из камней,[195]
Она идет с волной распущенных кудрей.
Склонив недвижно взор, задумчивый и милый,
Над материнскою скорбит она могилой.
О как глубок твой взгляд! Как лик прекрасен твой!
80 Придешь ли над моей могильною плитой
Рыдать и, долу взор потупив темноокий,
Шептать в отчаяньи: — О Парки, вы жестоки! —
“О, не терзай себя, мой сын! Ты бредишь вновь,
И мне ясна твоя безумная любовь.
Возлюбленный мой сын! Да, как ни слабы жены,
Но жгут сердца мужчин и исторгают стоны,
И если юноша проводит дни в слезах —
Любовь признает в том читающий в сердцах.
Но, сын, скажи ты мне, какою девой статной
90 Пленился в пляске ты над синей Эримантой?
Ты молод и красив, и даже злой недуг
Румянца твоего не угасил, мой друг.
Не Эгла ли[196] то, дочь речного властелина?
То не Ирина ли с ее косою длинной?
Иль та красавица, чье имя целый день
На стогнах следует за мною, словно тень;
Которой ни одна невеста и супруга
Не в силах лицезреть без боли и испуга,
И все красавицы завидуют вокруг?
100 Не Дафна ль дивная?” — “О боги, этот звук!
Не повторяй, молю, пленительного слова!
Как небожители, прекрасная сурова.
Напрасно многих влек огонь чудесных глаз;
Как все, услышал бы надменный я отказ.
Не говори же ей ни слова, заклинаю...
Но боль моя! Но смерть! О мать моя родная!
Ты видишь, что в тоске мои проходят дни, —
Так снисходительно на страсть мою взгляни.
Отправься к ней! И пусть весь облик твой достойный
110 Напомнит дочери о матери покойной.
Возьми с собой плоды, пленяющие взгляд,
Возьми из стад моих молочных двух козлят,
Слоновой кости торс[197] — Амура, гордость нашу,
Возьми коринфскую ониксовую чашу,
Возьми и жизнь мою, сложи к ногам ее,
Поведай ей, что я иду в небытие,
Пади к ногам ее отца, моля, стеная,
Вселенной, алтарем, богами заклиная,
И если без нее вернешься ты сюда,
120 Тогда прощай, о мать, прощай — и навсегда!”
“О нет, ты не умрешь! Твердит мне упованье,
Что все устроится...” Склонясь к нему в молчаньи,
Она целует лоб, туманный от тоски,
Слезами оросив сыновние виски,
Дрожащая, она выходит в нетерпеньи,
Походкой шаткою от страха и волненья,
Пробыв в отсутствии недолго, входит вновь
И издали кричит: “Несу тебе любовь.
Мой сын, ты будешь жить и станешь всех сильнее!”
130 С улыбкой на устах старик спешит за нею,
И дочь-красавица, что следует за ним,
Глядит на юношу. Безумец, недвижим,
Трепещет и лицо скрывает в покрывало...
“Три дня на празднествах тебя я не встречала, —
Так говорит она. — Ты призываешь ночь?
Страдаешь ты? Твердят, что я могу помочь!
Живи! И две семьи сольются воедино:
Твоей — подарим дочь, моей — подарим сына!”
<6>НИЩИЙ
Когда весной ручьи еще текли, журча,
Золотокудрая дочь Лика-богача
Вблизи Ахейских гор, в пределах Керинеи[198]
.........................................
.........................................
Ко брегу Кратиса[199] пришла в густую тень;
Там между ясеней вилась струя живая,
Родителя ее владенья омывая.
.......................И вдруг насупротив,
Как призрак мертвенный, сквозь ветви темных ив,
Весь бледен, полунаг, с небритой бородою,
10 Скиталец чуть живой явился над водою.
Два дня, измученный, блуждая за рекой.
Он помощи не ждал ни божьей, ни людской.
В нем еле тлела жизнь. Дитя глядит в смятеньи
На темный лес вокруг, на страшное виденье,
Внезапно вставшее из сени голубой...
Бежать? Но слышит вдруг рыданье за собой:
Несчастный падает и руки простирает,
Он молит и кричит, что жалко умирает,
Что в муках голода испустит дух, стеня.
20 “Во имя всех богов, — спаси, дитя, меня!
Ах, если только ты, прелестная от века
Дочь нимфы этих струй, не отпрыск человека,
Знай — стоны бедняка должны исторгнуть вдруг
Потоки милости из олимпийских рук.
А если некий царь тебе назначил с детства,
Как дочери своей, венец и трон в наследство, —
То помни, юная, что за слезу раба
Владык порой казнит всесильная судьба.
О дева чистая, дитя благой богини!
30 Страшись несчастного предать такой судьбине:
Он вестником богов порою топчет прах...”
Она осталась, ждет, одолевая страх,
...............................и голосом дрожащим
“Внимают небеса, — промолвила, — молящим, —
Как только облечет людей ночной покров,
Иди в наш тихий дом через глубокий ров.
Я прикажу — тебя пропустят в огражденье.
В десятый раз[200] мое торжествуя рожденье,
Отец мой, Лик, не спит сегодняшнюю ночь.
40 Меня он любит. Я — единственная дочь.
Пади к его ногам. Он добр, хотя и знатен,
И вид невинных слез всегда ему отвратен”.
Сказала, дрогнула и скрылась вдалеке,
Затем что путник тот, в надежде и тоске,
Не может жадных глаз отвесть от благосклонной.
Она спешит домой, в чертог многоколонный,
И няньке сгорбленной велит явиться к ней,
Которая ее растила с юных дней.
Вольноотпущенница мать ее вскормила,
50 А ныне в строгости рачительной хранила
С супругом-стариком богатый Ликов дом
И надзирала слуг несчетных в доме том.
Вот старая идет. Дитя спешит за нею
И, с нежностью обняв морщинистую шею;
“Ах, няня! Помощь мне нужна теперь твоя,
Чтоб выполнить могла благое дело я.
Послушай, мамушка! Во мраке у потока
Несчастный странник ждет. Нужда его жестока.
Не выдавай меня. Продрог он и промок.
60 Хочу я, чтоб отец спасти его помог.
Веди его сюда. Но пусть во всем селеньи
Никто не нанесет страдальцу оскорбленья!”
“Кто может, дочь моя, не внять мольбе твоей? —
Сказала старая, целуя лобик ей. —
Да будут все ему на пир открыты двери.
Родимая твоя (нет горестней потери!)
Любила облегчать страданья нищеты.
Глазами мне ее напоминаешь ты.
Ее в тебе черты, ее и добродетель...”
70 И вот уж сводит ночь, людских пиров свидетель,
Друзей на празднество. Спешит за гостем гость.
Сверкает золото, мерцают ткань и кость,
Холстов Ионии прекрасно колыханье;
Веселые текут везде благоуханья,
Блюдами полными уставлен стол вдали,
И клубы ладана высоко потекли,
И среброрукие светильники лепные
Подъемлют к потолку свои огни живые.
Повсюду статуи, и бронза, и кристалл.
80 То тварей, то людей принявший вид металл
На вазах светится и на ларях блистает,
Рокочет музыка, и целый лес сплетает
Растений сорванных душистые листы
На ложах вычурных, как пестрые цветы.[201]
Близ Лика девушка, кумир ночного бденья,
В венке из нежных роз — прелестное виденье.
Чтоб скромностью сдержать веселых чувств игру,
Хозяин избран сам быть старшим на пиру.
Поют. Вино друзей в кружок веселый сводит...
90 Внезапно дверь скрипит, и мрачный призрак входит.
Он видит тот алтарь, что мир сулит врагу.
Она краснеет. Он стремится к очагу
И обнял жертвенник, он пал в святую золу,
И, смолкнув, внемлют все нежданному глаголу.
“О Эвенонов сын, великолепный Лик!
По милости богов ты славен и велик.
Твои богатства, вид достойный и отважный
Приводят нам царей на память облик важный.
И на пиру тебя приветствует народ,
100 Как если бы ты вел с Олимпа славный род.
Воззри ж на путника, лежащего во прахе;
Твоя ль рука его не успокоит в страхе?
В твой дом прокрался я. Стыдливость нам чужда,
Раз нами властвует жестокая нужда!
Во имя Зевса, Лик, во имя девы милой,
Которая меня впервые ободрила, —
Поверь, я был богат, и средь моих пиров
С несчастным никогда я не бывал суров.
А ныне мой удел — та нищета, что сушит
110 И скорбный лик людской и их живые души,
Что, незаслуженно, ввергает их в позор,
Палит стыдом лицо и клонит долу взор”.
“Ты, чужеземец, прав. Игра судьбы случайной,
Порой благих и злых равняет жребий тайный.
Будь гостем. Здесь для нас презренней, чем палач,
Народа вечный враг — бесчувственный богач,
Исчадье Гарпии,[202] в ком зверское презренье
Из сердца вытравило к ближним сожаленье.
Свершила благо ты, введя его сюда,
120 О дочь любимая. Так поступай всегда.
Несчастье уважать — наш долг святой и давний.
Бессмертные порой (и сам Зевес всеславный)
В лохмотьях нищенских, скитаясь там и тут,
Сердца жестокие испытывать идут”.
Сквозь общий шепот всяк словам его внимает.
Лик неизвестного с любовью обнимает:
“Привет тебе, отец! Должны твои пути
Под небо радости и мира привести.
Восстань, желанный гость! Ты мудр и благороден.
130 Не прячь от нас лица, будь счастлив и свободен.
Ах, святость с нищетой — нередко близнецы:
В издранных рубищах порою мудрецы
Наедине, в тиши, ведут беседы с богом.
Укройся потеплей и за моим порогом
На ложе сладостном, во тьме и тишине,
До утра ясного покойся в мирном сне.
Тебя я возвращу к родным твоим пенатам,
Тому, кого зовешь родителем иль братом.
Ведь смертный, странствуя, живет одной мечтой —
140 Увидеть, наконец, отчизны брег святой.
В тот самый час, как ты в мой дом вошел несмело,
Когда-то дочь моя впервые свет узрела.
Так будь благословен! Вот хлеб, а вот вино.
Садись. Вкуси всего, что здесь припасено.
И если тайны нет над тем неодолимой,
Поименуй себя, отцов и край родимый”.
Он смолк. Несчастный сел. Уже рабы несут
С водой прозрачною серебряный сосуд
И плещут из него струею серебристой;
150 Кедровой ставят стол, где над доскою чистой
Дымится сок жарких, мерцает кубков ряд
И амфоры с вином двугорлые стоят.
“О друг мой, ешь и пей, — промолвил Лик с участьем, —
Забудь страдание. Назавтра за несчастьем
Приходит радость вслед, — грядет счастливый день”.
....................................................
И снова Лик встает, и по его приказам
Торопятся рабы наполнить чаши разом.
“Пью за Юпитера! Не он ли сделал так,
Что на пиру моем со мной возлег бедняк!”
160 По кругу шумному пролился ток бесценный.
Хозяин чашу сам наполнил влагой пенной
И гостю шлет ее: “Прими привет от нас.
Поверь — ты родину увидишь в ближний час,
Хотя бы ледники сурового Кавказа
Скрывали милый край от ревностного глаза”.
Бедняк от кравчего приемлет чашу, встав,
И, благодать богов на всех гостей призвав,
Улыбку и слезу мешая в долгом взгляде,
Глядит сквозь черные и спутанные пряди.
170 “Гостеприимный друг! Под кровлею твоей
Судьба мне помогла найти конец скорбей.
Так смею ли напрячь живых речей поводья?
Нет близких у меня, похищены угодья.
Все выслушай: вино, тобою налито,
Отверзло мне уста. Друзья, узнайте то,
О чем пристало бы молчать при первой встрече.
Прости мои мольбы, прости и дерзость речи.
Мгновенным пламенем, ты знаешь сам, всегда
Вино смиряет власть пристойного стыда.
180 Измученный путем песчаным и кремнистым,
Доступный червецам и гадинам нечистым,
Томимый голодом, без пищи и питья
По рекам и лесам едва влачился я
Без воли, без надежд, почти жилец могилы;
Но с детства воспитал я мужество и силы;
Позволь мне отдохнуть; пусть в сельской тишине
Работа и покой вернут здоровье мне.
Пошли меня тогда в конюшни и станицы
Для олимпийских игр готовить колесницы
190 Иль, сгорбясь, в знойный день с рассвета до звезды
Гонять ярмо быков вдоль тучной борозды.
Вращая жернова тяжелые упорно,
Могу я превращать в муку ржаные зерна.
Могу с кривым ножом, лелеять виноград,
Которым будет твой гордиться вертоград.
Могу я, косами и острыми серпами
Пожав хлеба твои, тяжелыми снопами
Свозить их в житницы и полнить закрома,
Чтоб не сказала мне и скаредность сама,
200 Взирая на меня жестоко и пристрастно:
— Вот жадный паразит, питаемый напрасно!”
“О бедность честная! Твой сон да будет тих.
Никто не оскорбит тебя в стенах моих,
И праздно отдыхать тебе отныне можно:
Убежище твое спокойно и надежно”.
“Я недоверчив стал”.
“Не бойся ничего!”
“Долг смертного — страдать”.
“Меняет жизнь его!”
Меняет — к худшему!”
“Мужайся, друг несчастный!
Зимой не нанесет Борей[203] грозы ненастной,
210 Сегодня льется дождь, а там — опять жара,
Смеется нынче тот, кто сетовал вчера...”
“В твоих речах, о друг, звучат любовь и братство,
Но может так судить лишь мудрое богатство.
Кто беден, тот живет обманутый судьбой
И все надежды в гроб уносит за собой.
Тоской измученный, бессонницей, мечтами,
Бесчестьем выкормлен, питаем клеветами,
Жестокими людьми отвергнут злобно, он
В святилища богов несет напрасный стон.
220 Но раз уж отдых здесь стопам моим дозволен,
Раз внемлешь ты мольбе того, кто обездолен,
И, научась любви, у сердца своего,
Щадишь и в жалости достоинство его, —
Да будет образ твой, о Лик мой благородный,
Почтеньем окружен и завистью народной”.
“О странник! Я опять “надейся!” говорю.
Я собственным тебя примером ободрю.
Не вечно взыскан был богатый Лик судьбами,
Не вечно в роскоши, меж верными рабами
230 Вкушал завидный он и сладостный покой.
Узнай, и я бродил с протянутой рукой,
Пока богач Клеот в садах своих огромных
Не увидал моих трудов и знаний скромных.
Во мне и слабые таланты оценя,
— Будь счастлив, — он сказал, — и не забудь меня! —
Я не забыл! Он — мой отец и благодетель,
Прекрасный плод его взрастила добродетель,
Сторицею вернуть клянусь я беднякам
Все, что из рук его в несчастьи принял сам.
240 Ах! Милосердный муж, убогими любимый,
Являет на земле бессмертных облик зримый,
На нем печать богов. Он создан для того,
Чтоб небо видели во образе его.
Клеот тому пример. Да не коснутся грозы
Святой его души, благоуханной розы!
Благодеяния его прекрасных дней
Венцом невянущим да светятся над ней.
Когда ж в кругу друзей, в день горести народной,
Он встретит светлый час кончины благородной,
250 Да скажут сыновьям его со всех сторон:
— Пытайтесь вашу жизнь прожить, как прожил он.”—
“О друг страдающих! К чему судьбе жестокой
Советы милости и благости высокой?
Стальной десницею слепой нас гонит рок,
Живем, но жребий наш по-прежнему жесток.
Клеот уже погиб: неправедно отчизна
Его низринула в пучину остракизма;
Его сограждане вступили в распрю с ним,
Он предан ближними, он завистью гоним.
260 Где пестрые ковры далекого Евфрата?
Где золото пиров, блиставших столь богато?
Где сладкозвучных флейт и лирников игра,
Гостей пленявшая с заката до утра?
Один, в лесной глуши, изведав мрак и холод,
Плодами терпкими он утоляет голод,
И, в домы богачей неся свой тяжкий срам,
Он со слезами хлеб вкушает пополам.
Беглец страдающий, след прошлого напрасный
Он хочет вытравить из памяти злосчастной,
270 В морозы зимние и в летнюю жару,
В пустынях и в лесах, в ночи и поутру.
Подобно мне, один, измученный и нищий,
На посох опершись, без очага, без пищи,
Покрытый рубищем или лесной травой,
Не зная радости сочувствия живой, —
Той, что убогим льстит и сирых ободряет, —
Меж тем как ураган в лицо ему швыряет
То темень черную, то молний грозный свет,
И враны каркают, и воют волки вслед;
280 Друзей не ведая в глуши лесов огромных,
Утеху находя в рыданьях неуемных,
В тоске влачится он. И на земную твердь
Упав для отдыха, зовет напрасно смерть”.
“Что слышу? Божий гром ударом лег тяжелым!
О боги... О, скорей!.. Конец пирам веселым!
Скорей! Обязан я следы его найти.
Скорей! Я без него не ворочусь с пути.
О небо! В те часы, как буйное веселье
Вливает в нас свое постыдное похмелье,
290 Клеот, кому навек обязан счастьем я,
Подходит, может быть, к порогу бытия?
Но это правда — он? Скажи, — тебя он знает?
Неблагодарного, меня он проклинает?
И где он? И куда ведут его пути?
Зачем сюда, ко мне не вздумал он прийти?
Ах, говори, скажи! То он был? В дни гонений
Его ты видел сам?”
“Мне жаль, но нет сомнений.
Я видел. Это — он..............................
...............................................
........................Страданья в новом свете
300 Его явили мне. Жена его и дети,
Свершая в Дельфах жриц божественный обряд,[204]
Питались на гроши, что капищу дарят:
Друзья их вывели дорогою безвестной
Туда, где Фермопил[205] проход зияет тесный.
Разлуки этой боль Клеот еще хранил.
Как ты, я знал его. Ему я другом был.
Единая судьба десницею железной
Влачила вместе нас одною черной бездной.
В тот час он мне вручил (все то, чем я богат)
310 Вот этот перстень свой, дороже всех наград.
Узнал ли ты его?”
Возможно ль? Лик в смятеньи
Своей печати зрит условное плетенье,
Той самой, что с руки своей когда-то снял
И — дружества залог — Клеоту отослал.
Он пристально глядит, сличает рост и волос,
Молчит. Но, наконец, к нему вернулся голос.
“Как? Это ты, Клеот, мой друг и мой отец?
Как страшно нас судьба столкнула наконец!
О стыд! Доверившись обманчивому глазу,
320 Я смел, хозяин мой, узнать тебя не сразу!
Входи и всем владей. По-прежнему любя,
Слуга твой старый, Лик, приветствует тебя!
Стыжусь я жребий свой равнять твоим судьбинам”.
И тирский пурпур[206] сняв, застегнутый рубином,
Почтительно его дрожащая рука
Старается прикрыть лохмотья старика.
Со всех сторон бегут. Сердца людей трепещут,
И гости и семья в восторге сладком плещут.
Все тянутся к нему. Но старец вдруг встает
330 И руку девочке-ребенку подает,
“Ты первая, — сказав, — меня приободрила
И двери в этот дом радушные открыла!”
<7>МНАЗИЛ И ХЛОЯ
Луга и гулкий лес, тростник береговой,
Где шепчется зефир с чуть плещущей волной,
Скажите, ваша тень Мназила не скрывает?
Он мирный берег ваш нередко посещает,
И часто слышу я, как голос в глубине
Разбуженных лесов доносится ко мне.
О речка, мать цветов, прозрачная наяда,
Что нежно ластится к густой ограде сада,
Пошлите Хлою мне, любовь очей моих;
10 Я видел след ее на берегах крутых,
Устами я не раз средь рощиц, тьмой объятых,
Касался трав, цветов, ее стопою смятых.
О, если б видел он, с какою я тоской
Брожу, в мечтах о нем, средь рощицы густой!
Быть может, я должна улыбкой благосклонной
Позвать его к себе, не быть такой смущенной?
О, если б ей шепнул благожелатель-бог,
Что взор ее огонь в груди моей зажег!
Иль нужно мне ее просить нежней и тише
20 Любить, любимой быть, признание услышать?
Ах! Вижу, это он! Хочу с ним говорить!
Уста мои, глаза! Смелей вам надо быть!
Вот вздрогнула листва, мелькнуло одеянье.
Наверно, то она. Окликнуть? Нет, молчанье!
Ты здесь, Мназил? Одна за ягодой лесной
Я шла и встретиться не думала с тобой.
Один на берегу, где липы тень густая,
Присел я отдохнуть, тебя не ожидая.
<8>ЛИДЭ
От солнца все лицо пылает у меня,
И белая горит от терниев ступня.
Блуждая целый день долиной молчаливой,
Далеких блеяний я слышала призывы.
Стремясь вослед тебе, бежала я на зов,
Но не тебя, других встречала пастухов.
Куда сокрылся ты? О, знать моя отрада,
Где, в стороне какой свое пасешь ты стадо.
О, милый юноша, робеешь ты со мной,
10 Смотри, как я бледна, и ты тому виной,
Младенческий твой лоб, вид скромный и пригожий.
Лишь в игры детские тебе играть не все же.
О, милый юноша, твой нежный лик таю
В душе, бессильная забыть красу твою.
Прелестное дитя, в твоих чертах — услада,
Застенчивость мила девического взгляда.[207]
Грудь белая твоя, сокрытая, увы,
Не знает, что порой вздыхают от любви.
Приди же, я твое спокойствие нарушу,
20 Доверь мне нежную и девственную душу.
Не столь несмелая, я научу тебя
Томиться и вздыхать, тоскуя и любя.
Пусть эти детские, румяные ланиты
От уст моих горят, лобзаньями покрыты.
О, если бы сюда пришел ты отдохнуть
И тихо голову склонил ко мне на грудь.
На спящего тебя я б с трепетом глядела
И, разбудить боясь, дышать почти не смела.
Льняным полотнищем я стала б отгонять
30 От милого лица назойливую рать
И пчел завистливах, и мошек легкокрылых...
<9>АРКАС И ПАЛЕМОН
Ты Дамалидою[208] пленен светлоголовой,
К Венерину ярму покамест неготовой.
Она еще дитя, и твой напрасен труд,
Невинные глаза намеков не поймут.
На пастбище твоя беспечная телица
Лишь в тень вербен густых на берегу стремится.
И, на супружеский не отвечая зов,
Резвится до зари средь молодых бычков.
Незрелого плода довременная проба
И кислого вина твое прельщает нёбо,
Но жди, пора придет, и облетят цветы,
И мед плодов земных тогда-то вкусишь ты.
Тогда она сама, от томной страсти млея,
Склонит к тебе главу, лобзаний вожделея.
Но оперения птенец еще лишен,
И туго свернутый не процветал бутон.
Над колосом венец еще не золотится,
И соком пурпурным не брызжет шелковица.
Смотри, поторопись, не потеряй всего.
20 Кто счастье упустил, тот не вернет его.
Преобразился сад от летнего убора,
И обещания свои сдержала Флора.[209]
Налитый соком плод недаром манит взгляд:
Едва созрелый, он приятно терпковат.
Голубка юная недавно оперилась,
И в почках нежная листва уже пробилась.
Бутонов розовых и Дамалиды вслед
Сквозь стенки плотные темниц проглянул цвет.
Не обошлось без слез, испуга и смущенья,
30 Но матери слова ей были в утешенье.
Доволен Гименей: уж грудь ее кругла,
И руку страстную заполнить бы могла.
Пришла пора: пушок прелестно-шелковистый
И девственный покрыл айвовый плод душистый.
Достигший спелости, полураскрыт гранат,
Рубины новые во тьме его горят.
<10>ВАКХ
О Вакх божественный, о юный Тионей,
Приди, о, Дионис, Эван, Иакх, Леней,[210]
Явись, каким ты был, когда твой глас отрадный
На острове печаль умерил Ариадны.[211]
На колеснице ты предстал: была она
Из бивней дорогих огромного слона,[212]
И полосатый тигр, могучей статью страшен,
Небрежно листьями и гроздьями украшен,
Пантера дикая и в темных пятнах рысь
10 В единой упряжи вдоль берега неслись.
Луч солнечный играл на золотых колесах,
Бежала вслед толпа менад[213] простоволосых,
И восклицали все: о, Вакх, о, Тионей,
О Эвий,[214] Дионис, Иакх, Эван, Леней! —
Ведь Греция имен тебе дала немало —
И эхо горное те клики повторяло,
Тимпанов гулких гром, двойных трещоток стук,
Кимвалов медных звон, фригийской флейты звук,[215]
Веселой, пляшущей ты окружен был свитой.
20 Фавн, молодой сильван, сатир, плющом увитый
Толпились шумно вкруг Силена-старика.[216]
Тот, на осле едва держась,[217] издалека
Тащился с чашею, всегда хмельной и сонный,
Покинув Индии сияющие склоны.[218]
<11>ЭВФРОЗИНА
Ах, нет, понравиться никто мне не стремится.
Как жаль, что родилась я позже, чем сестрица.
Красавцы-пастухи нас встретить норовят
И дарят мне цветок, но на сестру глядят.
Заметит кто-нибудь порой, как я пригожа,
Но тут же скажет ей: “Как на тебя похожа!”
Ах, почему всего двенадцать весен мне?
Не для меня поет влюбленный в тишине,
Никто не требует моей любви всечасно,
10 Но скоро день придет. Я знаю, я прекрасна.
Я знаю: властной я красой одарена:
Округлое лицо, златых волос копна,
Как небо, взоры, блеск улыбки белозубой,
Ресницы черные и розовые губы.
<12>ГИЛАС
Корабль, достойный сын сосновых рощ Пенея,[219]
Арго, что Грецию в Колхиду нес скорее,
Среди эвксинских вод[220] не смея встретить норд,
Замедлил свой разбег, вошел в спокойный порт,
Героям мило все на берегу пустынном.
Они покинули корабль. Гилас с кувшином
Для мирной трапезы среди травы густой
Пошел неведомой тропинкой за водой.
На берегу ручья, в тени лесной прохлады
10 Три издали его увидели наяды.
Пленил их юноша и взора синевой
И свежестью чела... Еще живей волной
Запел пред ним ручей. Влекут его вниманье
И ветер и ручья прохладное плесканье,
Он приближается; цветы и здесь и там.
Пестрея средь травы, склоняются к перстам.
Уж он при виде их забыл про порученье,
Бродя по берегу, рвет нежное цветенье,
Плетет себе венки. Ручей его зовет,
20 И над скольжением его спокойных вод
Склоняется Гилас, за куст держась рукою,
Пока звенит кувшин под тяжкою струею.
Три нимфы в тот же миг из заросли густой
Плывут к нему, влекут Гил аса за собой
На ложе из травы и камышей упругих,
Уж он на их груди, в их нежном тесном круге;
Восторгом их уста охвачены живым,
Лесть расточать они готовы перед ним,
И щеки юноши уж их рука ласкает,
30 Которые пушок нежнейший покрывает,
И поцелуем нимф осушена слеза,
Что страхом вызвана на юные глаза.
“Когда, — подумал он, — я видел нимф явленье,
Я думал, что они — мое же отраженье,
Которое несет струящийся поток
И, раздробив волной, колышет здесь, у ног“.
Встревоженный Алкид, предчувствий мрачных полный,
Гиласа шел искать туда, где плещут волны.
“Гилас! Гилас!” — он звал на тысячу ладов,
40 И юноша, вдали почуяв этот зов,
Из тростников густых, чтоб не стенал несчастный
Слал другу свой ответ — неслышный и напрасный.[221]
К тебе, де Панж,[222] едва восставший ото сна,
Спешит идиллия, что свежести полна.
“Дочь новая моя, ступай к нему скорее, —
Я ей наказывал, — чтоб быть еще милее,
Зажги улыбкой взор, умой лицо росой
И, тонким поясом стянув свой стан живой,
Предстань пред ним в цветах, с венком на кудрях нежных
50 И с флейтою в руке, — той флейтою прилежной,
Чей звук когда-нибудь свирель напомнит нам,
Сзывающую нимф по долам и лесам”.
<13>НЕЭРА
...................................................
Как лебедь царственный,[223] вздохнув последний раз
Пред смертью тягостной и одинокий глас
Подав, томительный, теряющий звучанье,
Песнь, уходя, поет и миру шлет прощанье, —
Так бледных уст она раскрыла лепестки,
Во взоре не тая истомы и тоски:
“О, девы ясных вод! В блужданиях уныло
Обрежьте волосы над раннею могилой!
Прощай, о, Клиниас, навек скрываюсь я,
10 Любившая тебя, любимая твоя!
О, волны, небеса, холмы и луговины,
Дубравы шумные, и гроты, и стремнины!
Вы в памяти его рождайте вновь и вновь
Неэрину красу, Неэрину любовь!
Неэрою своей, увы, он звал Неэру;
Беглянка некогда, затепля в сердце веру,
Пустилась вслед за ним, одну оставив мать,
Не смея робких глаз перед людьми поднять.
О, братья ль возгорят бессмертные Елены,[224]
20 Вал ионический смиряя белопенный;
В садах ли Пестума,[225] твой награждая труд,
Бутоны роз в году два раза расцветут, —
Коль на закате дня душой ты умилишься,
В немое, томное мечтанье погрузишься,
Тогда, о, Клиниас, на зов чуть слышный твой
Приду я, Клиниас, явлюсь перед тобой.
Блуждая близ тебя, душа моя листвою
Качнет, прохладою, туманной пеленою
Легко опустится или над лоном вод,
30 Поднявшись маревом, на высоте блеснет,
И нежный голос мой, стенанье умеряя,
Вдруг слуха твоего коснется, замирая.