<1>
Таким я прежде был и все еще такой;
Растратив золото беспечною рукой
И после ужина отправясь беззаботно
К возлюбленной и дверь найдя замкнутой плотно,
Спешу вернуться я под мой домашний кров
И, погрузясь в труды, благодарю богов.
“Сколь тщетны, — говорю, — людские все стремленья!
Они полны забот, напрасного волненья!
К чему зовем опять, утешившись едва,
10 Богатство и любовь, слепые божества?”[376]
Но если, властелин потока золотого,
Мне Плутос уделит от благ забытых снова,
Коль белолицая появится в окне
Соседка милая и улыбнется мне,
Тогда прощайте, том старинный, жажда славы,
Ученья храм — Лицей и Портик величавый![377]
На смену вам спешат записки и цветы,
Пиры и празднества, и вздохи, и мечты,
И взоры долгие, любовной полны неги,
20 Ночные оргии и томный звук элегий.
<2>
Ну, что ж, решимости во мне, как прежде, мало!
Виновная, она всегда торжествовала!
Я должен был хоть раз ей преподать урок
И ждать, не делая ни шагу за порог.
Так нет же! Позабыв, с какой досадой, бранью
Вчера я осужден был снова на изгнанье,
Сегодня утром я — нисколько не гневлив! —
Хочу уладить все, ее не оскорбив.
Лечу к ней и ее прощаю против воли.
10 И что ж? Она меня поносит еще боле.
Выходит, что жесток, капризен, груб — лишь я!
Над слабостью ее несносна власть моя,
И тут же — громкие упреки и угрозы,
Всегда готовые обильно литься слезы,
И будь я трижды прав, чтоб мир восстановить,
В смущеньи должен сам прощения просить.
<3>
Как много слез Амур своим рабам несет,
Источник радостей, но более — невзгод!
К чему его дары? В задумчивой долине
Сокрыться от него велят нам музы ныне.
О музы, только вас любить не устаю,
Одни вы можете наполнить жизнь мою.
Сюда не досягнет Амур стопою скорой,
Муз целомудрие и скромные их взоры
Жестокого стрелка бежать заставят прочь.
10 Храните ж вы меня, о музы, день и ночь.
Ах, нет, не могут быть Амуру чужды музы,
Им мил шалун, и с ним они хотят союза.
Не знающий любви напрасно молит их,
Из сердца праздного не изольется стих.
Лишь к голосу любви они не равнодушны.
Так лира и моя волшебницам послушна:
Когда воспеть богов, героев я хочу,
Едва начав мой гимн, мгновенно замолчу,
Зато уж о любви пою неутомимо,
20 И льется песнь легко, и вдаль летит к любимой.
<4>НА СМЕРТЬ РЕБЕНКА
Всего одну весну в обители земной
Увидело дитя, рожденное весной.
И что осталось нам? Лишь имя, очертанье,
Как сон, неясное, мечта, воспоминанье.
Ушедшее от нас дитя, навек прости.
Ты там, откуда нет возвратного пути.
Прощай, уже тебя мы не увидим боле,
Когда приветливо зазеленеет поле,
И не видать нам впредь, как ты в саду отца
10 Густую мнешь траву и лазишь без конца
В цветах, что каждый год заботливая Сена
В обилии растит на берегах Люсьена.[378]
Коляска малая, в родных руках звеня,
Игрушка бедная, любимая твоя,
Не будет бороздить окрестные поляны.
Твой темный, ласковый язык, твой лепет странный
Не станут нас к тебе, волнуя, призывать,
И с радостью живой не будем мы встречать
Твоих румяных уст напрасные усилья
20 Созвучья вымолвить, что слух твой поразили.
Прощай, в твоем краю все будем с неких пор.
Туда уж мать твоя бросает жадный взор.
<5>
Ждет парусник, и зов я слышу Византии.[379]
Я побежден, я раб. Лишь странствия морские
Исторгнуть из души окованной сулят
Черты, влекущие мой покоренный взгляд,
И образ, что мне все на свете застилает,
И имя, что мой слух повсюду настигает,
Вид мест, где некогда она явилась мне,
Все, от чего горю в погибельном огне.
Свобода милая, тобой лишь мы богаты,
10 Но ценим ли тебя? Увы, твоя утрата
Сперва так радостна, а вскоре — тяжела.
О, если бы тебя моя душа нашла!
<6>
Нам легче, если грусть мы можем разделить,
Злак,[380] что Америка одна могла взрастить,
Смягчает горечью пропитанный напиток.
Так горестей любви слеза смягчит избыток,
Когда про твой, в груди таящийся, недуг
Услышит, ту же боль в былом узнавший, друг,
Иль если сам в лесу про горькие мученья
Расскажешь ты ветрам, холмам, ручья теченью.
<7>
(Лондон, декабрь, 1782)
От близких, от друзей, от земляков вдали,
Покинут и забыт, один средь всей земли,
Волнами брошенный на остров сей унылый,
Я имя Франции все повторяю милой.[381]
Пред хладным очагом ропщу я на судьбу,
Мгновеньям счет веду, о смерти шлю мольбу,[382]
И друга нет со мной, который взглядом, словом
Мою б развеял грусть под неприютным кровом,
Когда я слезы лью, поникнув головой,
10 И, руку мне пожав, сказал бы: “Что с тобой?”[383]
<8>
Ни нежная любовь, ни красота, ни гений[384]
Не могут помешать внезапной перемене:
Когда б, неверные, вы выбирали тех,
Кому заслуженный сопутствует успех,
Кого красавице любить ничуть не стыдно,
А нам соперником признать не так обидно.
Но боги! нам краснеть приходится не раз
При виде тех, увы! кто избран вместо нас.
О, да, не раз Терсит красотку соблазняет.
10 Заманчивый порок — вот все, что вас пленяет.
<9>
Влюбленный гневаться не может бесконечно.
Когда б увидел ты, как в горести сердечной,
От гордости зардясь, она винит себя
И снисхождения не молит у тебя,
Но все же получить надеется прощенье,
Как, вдруг умолкшая, в пленительном смущенье,
Простоволосая, полуобнажена.
В твои глаза взглянуть решается она,
Тогда б твои уста упреки позабыли
10 И поцелуи вновь любимую простили.
<10>
Приди к ней на заре, когда еще над ней
Бог сновидения, роняет мак Морфей,
Любуйся в полутьме задернутого ложа
И смуглою рукой, сон чуткий не тревожа,
И густотой ресниц, и свежестью ланит,
Где тень от крыльев сна бестрепетно лежит.
ПОСЛАНИЯ
ПОСЛАНИЕ ПЕРВОЕ
Лебрен, зовущий нас на берег милой Сены,
Пока завистный рок воздвиг меж нами стены,
И ты, Бразе, как я, ловящий сей призыв,
Ты, без которого я был бы сиротлив;
С тех пор, как род людской, покорливый Пандоре,[385]
Узрел в ее руках сокровищницу горя,
Что лучше дружества нам, смертным, припасли
Участие небес и милости земли?
Ах, если кто-нибудь его познать и может,
10 То это мы: Амур нас мучит и тревожит,
Отравленной стрелой сердца пронзая нам, —
А дружба льет на них целительный бальзам.
Без провожатого, без друга, одинокий,
Влекомый красотой, когда приходят сроки,
Краснеет юноша, робея, и над ним
Страсть торжество свое справляет; он, томим
Коварством, в коем нет отрады и в помине,
Дает себя увлечь обманчивой пучине!
Как часто будет он, отвергнутый, готов,
20 Рыдая, обвинять в неверности богов!
Как часто будет он в унынии бессонном,
Гонимый бурею и споря с аквилоном,
От рифа к рифу плыть, не находя руки,
Протянутой к нему средь горя и тоски!
Но счастлив, кто спасет от гибели беднягу,
Кто, берег указав, вдохнет в него отвагу,
Кто из его души изгонит яд невзгод
И к дружеской груди несчастного прижмет,
И безрассудную любовь его развеет,
30 И упования внушить ему сумеет!
Какая в дружестве таится благодать:
Покой и жар души — все другу отдавать,
Готовясь что ни миг пожертвовать собою,
Быть всюду рядом с ним и жить его судьбою!
И если небеса благоволят простым
Моим молитвам и желаниям моим, —
Смирюсь: пускай волна, несомая Пактолом,[386]
Пренебрежет моим сухим и скудным долом;
Пусть Лувр, для преданных исполненный щедрот,
40 За награждением меня не призовет,
Пускай Урания,[387] презрев мое мечтанье,
Мне в пальмовом венце откажет и в признанье,
Но пусть мои друзья, моей судьбы оплот,
Со мной разделят жизнь, оплачут мой уход;
Пускай сии мужи, великая когорта,
Кого в Историю вписала Слава гордо,
Не гением своим — сердечностью самой
И добротой души поделятся со мной;
Пусть оживут у нас в сердцах, как символ веры,
50 Святого дружества античные примеры.
И если отсветом древнейших образцов
Свой разум вдохновить любой из нас готов,
И ежели они, так широко прославясь,
Вдохнули нам в сердца возвышенную зависть, —
Ну что ж, последуем и мы по их стопам:
Пусть дружество, как им, подарит счастье нам.
С Цитерою простясь,[388] так некогда Гораций
Сумел до берега безбурного добраться
И руку помощи Тибуллу протянул,
60 Чтоб в горестях любви утешился Тибулл.
Да, дружба исцелять умела, как лекарство,
И чары Лесбии,[389] и Кинфии коварство;
Утешился стихом вергилиевым Галл,
Когда под бременем скорбей изнемогал.
Вот сердцу моему пример для подражанья!
Овидий, как ты был несчастен в дни изгнанья!
Не потому, что сонм властителей отверг
Твоих плаксивых строк лукавый фейерверк,
А потому, что там, вдали, забытый миром,
70 Ты одиноким стал, отверженным и сирым.
Не знал ты ни одной спасительной души,
Что утешала бы тебя в твоей глуши!
Нам это не грозит, И что бы ни случилось —
Богов ли гнев, владык ли громкая немилость —
Пред их неистовством мы не опустим взор:
Пойдем, рука в руке, судьбе наперекор.
Пускай жестокий рок терзает нас порою:
Гнетущий, он — один; нас, непокорных, — трое.
Друг другу верными останутся сердца
80 И в схватке роковой не дрогнут до конца!
Друзья! Лишь дружество всего на свете стоит —
Пусть даже Аполлон всех нас не удостоит
Почета быть в числе избранников своих,
Чарующих покой пермесских рощ густых,
Что из того? Они пример нам преподали,
И мы за ними шли, мы их словам внимали,
Когда блаженство в свой их принимало храм, —
Их самый лучший лавр пришелся впору нам.
Любой из их венцов мог нашим стать по праву,
90 Мы тоже от небес прияли страсть и славу,
Питает нас, как их, познанья чистый ключ
И так же светит нам искусства ясный луч.
Без брата Полидевк не воссиял бы миру
А без Патрокла бы Ахилл забросил лиру.[390]
Вергилий до того любил друзей своих,
Что Нисом[391] стать мечтал для каждого из них.
Да что я говорю? Лебрен, мой друг, не ты ли
Их пламенем пылал, когда ты на могиле
Расина-младшего[392] заставил петь навзрыд
100 Ту лиру, что живил когда-то Симонид?[393]
А ты, анахорет, любитель Гесиода,[394]
Певец, что поглощен законами природы,
Двенадцать замков нам являешь напоказ,
В которых год свои сокровища припас, —
Бразе! Моя душа твердит твои напевы,
Которые звучат во славу чтимой девы:
Ее не тяготит времен круговорот,
И большую красу ей старость придает.
Кто сердцем черств, пускай нам не твердит напрасно
110 О чувстве, что ума потугам неподвластно:
К чувствительным сердцам взывать напрасный труд,
Когда слова твои от сердца не идут.
Кто верно передаст черты оригинала,
Коль их не видел глаз, рука не осязала?
Но тот, кто вглубь себя всецело погружен
И душу лицезрит, как чистый эталон,
Тот опаляет нас огнем одушевленья
И сообщает нам к прекрасному стремленье,
И страсть, воистину заветный сердца плод,
120 Влагает в звучный стих, исполненный красот.
Любовь, чувствительность — вот дар, что мы лелеем
С тех пор, как он с небес похищен Прометеем.
И кто не знал любви, вскипающей в груди, —
От Каллиопы тот внимания не жди.
Так! Дружество, любовь, поэзии услада
Суть вдохновения прекраснейшие чада.
Единым гением порождены на свет
Все трое — верный друг, влюбленный и поэт.
Их добродетели да будут нам примером!
130 А Бавий с Мевием, Зоил, Гакон с Линьером[395] —
Им было суждено не ведать сих страстей,
Жить без возлюбленных и не иметь друзей.
В иных достойно все — манеры, убежденья,
Но сей высокий дар им не дан от рожденья;
Хоть сообщат они стихам высокий строй,
Но чувство уснастят блестящей мишурой, —
И скука просквозит в улыбках нарочитых,
Но ум отвергнет их, любовь разоблачит их.
Судите, дрогнут ли возлюбленных сердца
140 От песен, что едва ль волнуют и певца?
И тот, кто холоден в своем служеньи музам, —
Покорствует ли он священной дружбы узам?
Герои! Вы иной пример являли нам —
Вы ей на алтарях курили фимиам:
В античном дружестве хочу исток постичь я
Афинской доблести и римского величья!
Был мудрым Лелием возвышен Сципион;[396]
О пантеон друзей! Никокл и Фокион,[397]
Ликург,[398] отдавший жизнь за честь родной державы,
150 Где добродетели ценились выше славы.
Друг — это полубог! Сульпиций и Варрон,
Брут, Аттик и Помпей, Катон и Цицерон![399]
Да, суждена была возвышенная страсть им —
Объединенные и славой, и несчастьем,
Они оплакивали тень былых свобод
И в дружбе черпали защиту от невзгод.
Когда б не дружба, где, в каком уединеньи,
Мудрец бы находил желанное спасенье, —
Когда развратный Рим людей на бойню влек
160 И скиптром насаждал свирепость и порок;
Когда тиран карал[400] усердье и отвагу
И мстил за рвение к общественному благу;
Когда изгнание, тюрьма, кинжал и яд
Утихомиривали ропщущий сенат?
Соран, Сенецион, и Рустик, и Трасея[401] —
Сыны античности! И въяве, и во сне я
Вас вижу всех, друзья, и каждый был готов
Погибнуть, но не стать одним из подлецов,
Что в трусости своей клевещут и доносят,
170 И рабски фасции за господином носят.[402]
Я вижу, как среди бесчинств и черных дел
Разгулу мерзости кладете вы предел;
Как твердою стопой, следов не оставляя,
По морю клеветы идете вы, являя
При свете факела, что предками зажжен,
В сем мире низостей возвышенный закон.
О дружба! Будь же к их примеру справедлива —
Пускай их имена обогатят архивы;
Развей над нами ночь; приди, приди и к нам,
180 Родив соперников сим дивным образцам.
Пускай сии мужи нас к славе подвигают,
Пусть добродетели над Францией сияют:
Пускай их радостный и страстный хоровод,
Ниспосланный тобой, вослед тебе идет!
Искусства оживи, верни им прежний гений,
А злобу с завистью гони из их владений;
Почиют в пошлости искусства без тебя,
Но возвеличатся с тобою, возлюбя
Твое могущество, твое прославив имя, —
190 Сам Плутос, бог богатств, одушевится ими,
Все станут праведны — и знать, и низкий люд:
Коль чтим сам человек, то и таланты чтут.
Да, в древней Греции царю был гений равен:
И Александр был чтим — и Апеллес был славен.[403]
И Фидий[404] там ваял и смертных, и богов,
И за Гомера спор вели семь городов.[405]
И мы, друзья, и мы, бесстрашно, час за часом,
Взыскующие лавр, завещанный Парнасом,
Мы можем в сонм войти великих сих имен —
200 Да будет дружбою удел наш осенен!
А там, когда умрем, пускай же в мире этом
Навеки наш союз останется воспетым;
То, что писали мы, сердечных истин свод,
Пускай пребудет с тем, кто дружбою живет.
Пусть новые друзья, затепливши лампаду,
Найдут у нас в стихах опору и отраду
И пусть уверуют, что, подражая нам,
Оставят свой пример грядущим временам.
Послание Шенье-старшему (Андре)
С рожденья осиян ты гения звездой,
И слава вознесла свой факел над тобой;
Ты муз любимцем стал и Пинда вскормлен медом.
Суровым окружен и варварским народом,
Средь византийских стен увидел Феба свет
Друг для души моей и истинный поэт.
Пусть Пера[406] славится и берег тот блаженный,
Где в те же дни, когда Софи,[407] цветок бесценный,
Любовью в сладостный была взята полон,
10 Тебе бессмертие пророчил Аполлон.
И он хранил корабль,[408] что по стезе тревожной
Нес Девяти Сестер надежду осторожно;
И он в твоей груди к прекрасному зажег
И к подвигам любовь, величия залог.
Сей пыл возвышенный — всегда удел немногих.
Средь выжженных песков, растений их убогих,
Восстав невидимо земли из темных недр,
Касается небес ветвями гордый кедр.
Вот так раскинется твой лавр широкой кроной
20 И затенит Парнас листвой вечнозеленой,
Коль будет, не кичлив, покорен Девяти,
Под их опекою, не торопясь расти.
Ах, нет, ты изменить вовек не сможешь музам,
Лишь с ними дорожишь волшебным ты союзом,
Не бросишь милых дев и в лоне суеты
Не станешь при дворе искать удачи ты.
И не захочешь стать напыщенным прелатом,
Что славится везде богатством и развратом,
Или законником, страниц под перебор
30 Заснувшим, чтоб изречь, проснувшись, приговор.
Нет, сердце юное влекут пути иные,
Победы ратные и трубы боевые,
И веселит его доспехов бранных звон,
Сень Марсовых шатров и плещущих знамен.
Там в окруженье муз подобием Эсхила,
Быть может, станешь ты, иль с лирою Ахилла.[409]
Кто духом вознесен, тот безоглядно смел
В бою любом, избрав бессмертия удел.
И грекам, чтоб разбить персидские армады,
40 Понадобились меч и строки “Илиады”.
А Фридрих[410] в наши дни не так ли полюбил
В напевные стихи облечь военный пыл?
Не он ли, знаменем пробитым осененный,
Десницей бранною, что двигала колонны,
На струнах золотых бряцал, чуть стихнет бой,
И мирные к нему утехи шли гурьбой?
Он им давал приют в шатре и в пышном зале.
Когда бы образцом тебе герои стали!
Ниспровергателей лихих оставим рать
50 Невежество хвалить, искусство презирать,
И в гордой тупости и праздности унылой
Освистывать труды, лишь гению под силу.
Всегда невнятен был глупцам богов язык,
Доступный лишь тому, душою кто велик.
Безумцы! если б вам хоть раз пришла охота
Поэта отличить, увы, от рифмоплета!
Неблагодарные! пусть вам не по нутру,
Певцы несут нам свет и учат нас добру.
Хотя мы вспоминать, быть может, и не склонны
60 Пророчества в стихах, священный дуб Додоны,[411]
Орфея с лирою, преодолевшей тлен,
И Амфиона глас, зиждитель крепких стен,
Но кто, как не поэт, возносит добродетель
И о награде ей становится радетель,
Дарует небеса, на мрачных берегах
Злодейство поселив, внушающее страх?
Под звуки лир Олимп открылся для Алкида,[412]
В Эребе бледная исчезла Данаида,[413]
Впервые нам в стихах изложен был закон,
70 Поэзией наш дух возвышен, просвещен.
Доколе не было письму дано начало,
И в надписи немой душа не зазвучала,
Лишь гармоничный стих в уме мог сохранить
И смысл звучащих слов, и происшествий нить.
Певучий, мерный звук едва коснулся слуха,
Уж в памяти людской живут творенья духа.
Высоким языком поэзия была,
Храня обычаи, законы и дела.
И ныне вопросить довольно Мнемозину,
80 Чтоб древности седой вообразить картину.
Да, человечеству с младенческих годов
Дарован дивный дар сложения стихов.
Искусством первым став, великим, всемогущим,
Последнею умрет поэзия в грядущем.
Люби ж ее, лети, о друг, за мною вслед
Туда, где слава ждет, туда, где тленья нет.
Творца ли эпопей влечет тебя карьера
И хочешь первенство оспорить у Вольтера,
Или пленил тебя элегий томных круг
90 И струн Проперция ты воскрешаешь звук,
Восхищен силою лирического жара,
На высоте ль паришь вослед орлу Пиндара,
Или Лукреция задумав превзойти,
Бюффоном предпочтя открытые пути,
Где тайны, чудеса являет нам природа,
Изобразить решил строенье небосвода,
Готов тебя, мой друг, я поддержать во всем
И облегчить тебе на наш Парнас подъем.
О, сколь достойными увидишь сожаленья
100 Ты с высоты весь мир и все его стремленья,
Толпу слепых людей твой обнаружит взгляд,
По тропам жизненным бредущих наугад:
Во власти жадности и средств не разбирая,
Друг друга с яростью тесня и попирая,
Чтоб, совесть позабыв, взобраться вверх ползком
И с тяжким грохотом низвергнуться потом.
Пока же завистью терзаемый жестоко,
Безумный этот люд подобием потока
Лихого мечется впотьмах из рода в род,
110 От истины вдали кружить не устает,
Мы дружеству верны и возлюбили славу,
И в храме Памяти останемся по праву.
ПОСЛАНИЕ II
Быть может, друг, мою и не приветят музу:
Чужда сатира мне, любезная французу.
Высокомерному читателю, собой
Довольному вдвойне, когда смешон другой,
Приятно, книгу взяв, меж рифмами иными
Насмешливых стихов найти чужое имя.
Коль не задет никто, он задремать готов.
Но я Горация и всех его сынов
Прошу меня простить, коль им прощать возможно:
10 Как ни гордись они, мне кажется не сложно
Бессильного глупца настичь исподтишка
И вздеть на острие коварного стишка.
Несчастный без того достоин сожаленья:
При жизни он забыт, и все его творенья
Ему в могильный мрак указывают путь.
А кто-то одержим желанием шепнуть,
Как брадобрей земле, о тайне сокровенной,[414]
Чтоб выросший тростник прошелестел вселенной
О том, каких ушей сподобился бедняк!
20 Мне это ни к чему. Быть может (видно, так)
Я из податливой и слишком нежной глины
Был вылеплен, с душой и кроткой, и невинной
А, может, мне в укор качая головой,
Язвительный шутник предложит довод свой:
Мол, если б одарен я небом был поболе,
Тогда бы и моим стихам хватало соли.
Что ж, все на пользу мне, своей судьбе я рад,
И не манит меня зеленый виноград.[415]
А между тем страна предоставляет эта
30 Немало поводов для гневных строк поэта:
Тиранит солдатня задавленный народ,
Невинных вопль никак до судей не дойдет,
Злодеи в тесный мрак ввергают добродетель,
И беззакония, и гнета всяк свидетель.
Но вместо яростной с насилием войны
Подобострастия стихи наши полны,
И платят скверные правители презреньем
Тому, кто их дела встречает одобреньем.
Когда бы возгремел однажды против них
40 Опасный для певца, разящий, дерзкий стих!
Нет, пустозвонная везде слышна сатира,
Что выясняет, чья звучит фальшиво лира,
Чей неудачный труд лишь раз увидел свет,
В чьей книге слог коряв, а рифм искусных нет.
А мне по нраву жить, другим не досаждая
И прихотям своим невинным угождая.
Вселенную мой взор объемлет без труда,
Я новых замыслов и старых полн всегда:
Как рекрутов, в моем военном стане строем
50 Люблю их выводить и снаряжать пред боем.
Рассеянным резцом я по моим трудам
Неспешно прохожусь и медлю здесь и там.
Едва начав одно творенье, неизменно
Стремлюсь к другим ваять плечо или колено,
И всем не достает то головы, то ног;
Но совершенными предстанут, дайте срок.
Так много дней птенцов высиживает птица,
Чтоб целым выводком им перед ней явиться,
И оперением однажды всем блеснуть,
60 И дружной стайкой в лес прозрачный упорхнуть.
Быть может, следует мне проявить терпенье,
Начать и завершить одно произведенье,
Но постоянный труд душе моей претит.
— Что вы прочтете нам сегодня? — говорит
Мне Девяти Сестер поклонник убежденный,
Что после ужина, хмельной и разморенный,
На кресле развалясь, с охотою готов
Вздремнуть у очага под мерный шум стихов.
— Кто, я? Да ничего. Молчанье предпочту я.
70 — Такой-то оду нам прочел и недурную,
Потом посланьем нас его потешил брат.
— Что ж, эти господа всем угодить спешат.
Сравниться с ними я старался бы напрасно:
Случайным прихотям мое перо подвластно.
— Так-так. А ваш “Гермес”? молчите вы о нем?
— Он продвигается успешно, с каждым днем.
— О! я так верю в вас! — Пока что нет причины.
— Готовых сколько глав? — Клянусь вам, ни единой.
— Возможно ль? — Слушайте, случалось видеть вам
80 Литейщика,[416] что жизнь дает колоколам
Немолчным, блещущим красой, большим и малым?
Готовы тридцать форм в земле, и по каналам,
Что к ним проложены и образуют сеть,
Вдруг устремляется расплавленная медь.
В одно мгновение завершена работа.
У всех колоколов особенная нота,
И только ждут они, когда их час придет
Умерших провожать или будить приход.
Литейщик этот — я, и форму для отлива
90 Созданий будущих готовлю терпеливо.
Когда же наконец настанет день литья,
То сразу явится все из небытия.
Таков мой дар, его мне небо ниспослало.
У старых авторов заимствую немало.
Но чаще, гением их чудным вдохновлен,
Я, как они, творю, огнем их опален.
Надменный судия, в усердии великом
Мой изучая труд, находит с громким криком
То подражание, то перевод прямой;
100 Учености своей дивясь, он горд собой.
Быть может, у него остались упущенья?
Пусть он придет ко мне, и все мои хищенья
Я укажу ему, и тот незримый шов,
Что, змейкою виясь, скрепляет мой покров
С лоскутом пурпура чужого. И другое
Искусство тайное ему тотчас открою:
Металлы разные, вошедшие в мой сплав,
Я снова разделю, явив его состав.
В моих стихах слышны тосканцев говор нежный,
110 Британской музы звук, суровый и мятежный,
Шелка и золото мне дарит Древний Рим;
Все, что мне нравится, я делаю моим.
Но чаще Греции я обхожу долины,
Меня поит Пермес, беспримесный, старинный.
И, словно Прометей, огонь я уношу,
Из глины статуи одушевить спешу.
Порой становится моею мысль чужая;
Она, невиданным нарядом поражая,
В моих стихах живет и кажется нова.
120 Порой у древних я беру одни слова,
Их изменяю смысл и новые предметы
Велю описывать, пусть необычно это.
Со строгой прозою влечет меня игра,
Когда, в венке из рифм, она из-под пера
Скользит, оживлена, раскована, воздушна,
Танцует и поет, мелодии послушна.
В садах античности, проворна и легка,
Срезает там и тут побег моя рука
И бережно к моим деревьям прививает,
130 И вскоре общая кора их покрывает,
И этот сладостный, таинственный союз
Придаст моим плодам творений древних вкус.
Античных мастеров поклонник неизменный,
Я прибегаю вновь под их покров священный
И с ними их триумф я разделить хочу;
Мою защиту им одним препоручу.
Поспешный критик мне не нанесет урону:
Он даст вместо меня пощечину Марону.[417]
И это (никогда мне повторять не лень),
Ты знаешь, до меня уже сказал Монтень.[418]
ПОСЛАНИЕ III
Что вечно сетовать на грубость рейнских волн?
О Муза, поспеши туда, где лени полн
И праздности Лебрен; на брег, любимый нами,
Где Елисейскими цветет Париж полями;
Туда, где отчих стен величественный вид
Людовик бронзовый, воскреснув, лицезрит;[419]
Где королевские сады, как яркий пояс,
Идут вдоль берега; где Сена, удостоясь
Почета обмывать подножья древних стен,
10 Богатство портиков берет в любовный плен.
О Муза, пусть тебя ведут валы и арки,
Когда встает заря и дни теплы и ярки,
Туда, где тысячи изысканных карет
Влюбленных медленно везут друг другу вслед;
Туда, где до холмов, роскошно, обновленно
Уже дорос Париж, и где лесное лоно
Прияло храмы и дворцы, где в летний день
Скрывает небеса раскидистая сень, —
Там новый Геликон![420] Там моего Лебрена,
20 Быть может, ты найдешь, простертого смиренно
У ног красавицы; ему ты не мешай;
Но если он один — окликни: не лишай
Меня надежды знать, как будет рад при этом
Мой друг, к которому я шлю тебя с приветом.
Ты передай ему, пусть будет он здоров,
Свободен и счастлив; и много ли даров,
Спроси, он получил из кладовых природы;
По-прежнему ли сей эпикуреец оды
Возносит ей; хранит ли память о друзьях;
30 Кого теперь поет в восторженных стихах;
Тибулл с Венерою в тиши, под сенью леса,
Венчают ли его, иль берега Пермеса
Покинул он, забыв пастушеский удел,
И, пылом Пиндара проникшись, овладел
Отважной лирою, чьим звукам вдохновенно,
Как Фивы некогда, теперь внимает Сена?
Скажи ему, что он забыл ко мне писать,
Что милый мой Бразе, с которым я опять
В разлуке,[421] да леса, да тихие занятья —
40 Все, чем себя могу в печали утешать я.
Да, в безмятежности неведом сердцу страх —
Однако же, Лебрен, в военных лагерях,
Где гром в ушах стоит, где будит непреклонно
Не Феб меня с утра, а заполночь — Беллона,[422]
Вертумна мне пришлось с Палесом позабыть:[423]
Для мирных сих богов мир должен в сердце быть.