ОДА ПЕРВАЯ
Мой брат, да будут дни твои ясны и втуне
Да не останутся труды!
Равно всегда блистай на сцене, на трибуне
И, благосклонной мил фортуне,
Взнесенный ввысь, не знай ни горя, ни беды.
Пусть ярче каждый раз и словно в новом свете
Твои свершенья предстают;
Когда же проживешь ты двадцать пятилетий,
К надгробью твоему, как к мете,
В веках блистающей, потомки притекут.
ОДА II
О дух мой! выше облаков,
От черных мыслей прочь, отрада неземная
Влечет тебя на пир богов,
Когда, отмщения алкая,
Повсюду видя смерть, дымящуюся кровь,
Колчан бездонный свой ты отверзаешь вновь.
Злодеев не минет стрелы свистящей жало,
Что желчь во благо напитала,
И если Божий гром пред силою молчит,
10 Жрецов бесстыжих преступленья,
Заклавших Францию, как жертву в искупленье,
Что, бессловесная, в агонии хрипит,
Ты поразишь без промедленья.
Ты веришь, вечный светоч твой,
Деяния орды враждебной освещая,
И мрак рассеет гробовой,
Забыть бесславных воспрещая.
Уж, чудится, гремят прозванья подлецов,
И ропот ужаса растет со всех концов
20 При звуке струн моих. Я навсегда народом
Почтен и под могильным сводом.
Так греки славили свершения тех дней,
Когда увидела Элида
Предателей, рукой поверженных Алкида,[424]
Или когда сражен был стреловержцем змей,
И ликовать могла Фокида.[425]
Усилий и надежд тщета!
На брюхе жизнь влачить — вот все, что людям надо.
Вот их потребность, их мечта.
30 К несправедливости не привлечешь их взгляда.
Успех для них — судьбы награда,
И тот, кто власть стяжал, толпою ободрен.
Ничтожный, вознесен победою неправой,
Почетом окружен и славой.
Безвинен меч, в крови слабейших обагрен.
Великая погибших рать
Пусть взыдет к небесам, и грозный суд свершится,
Пусть алчных чудищ покарать
Не медлит мощная десница.
40 Едва они падут, как их проклятье ждет.
Продажная толпа их трупы разорвет
И станет восславлять в повальном исступленьи
Владык вчерашних посрамленье.
Но, если Марс за них, стоустая хвала
Гремит, их доблесть воспевая.
Успех слепит глаза, пороки затмевая
И души черные, и черные дела
Блестящей пеленой скрывая.
Жилец иных краев, смущен,
50 Безмолствует, дивясь столь безграничной власти:
Окован и порабощен,
Народ в своем уверен счастье
И осмеять спешит, мучениям предав,
Нас, твердых вольности ревнителей и прав.
О, стадо жалкое... Но что нам черни злоба,
Ее хула и призрак гроба
Или ее хвала, презренный фимиам,
Страстей кипенье площадное?
Нам должно умереть. Бесчестия ценою
60 Не стоит продлевать на торжество врагам
Существование земное.
О, боги! мудрый ли с высот
Небесных разума в подобострастье льстивом
До уровня толпы падет?
Как в древности атлет,[426] усильем горделивым
Противясь бешеным порывам,
Недвижен он стоит, необорим, как встарь,
И свысока глядит на род людской безумный,
Всегда угодливый и шумный,
Что рад сменить господ, иной обнять алтарь.
ОДА III
О, Византия-мать, иль смеют янычары
Магометанина переступить порог?
Нет, не несут ему ночные эмиссары
Нежданных бедствий и тревог.
В гареме, что храним от глаз чужих прилежно,
От прихотей владык надёжно огражден,
В тише, на лоне нег почиет безмятежно
И не томится страхом он,
Что сотворенные за ночь одну законы,
10 Что судей-палачей бесстыдный приговор
Вдруг возгремят, и он, в измене обвиненный,
Найдет погибель иль позор.
Обычаи твои и твой Коран бесстрастно
Являют твоему султану острый меч,
Чтоб помнил он: не все вокруг ему подвластно,
Не вздумал долгом пренебречь.
Так вот где мощная преграда деспотии,
Потоку мерзких дел, что захлестнул Париж!
Ты далеко от нас, свобода, в Византии
Над минаретами паришь!
ОДА IV
Я видел, как в ответ на нежный взор другого
Глаза ее туманились слезой,
Как с милых уст ее божественную снова
Усладу пил другой.
Когда ж не в силах скрыть невольное волненье,
Боль с безмятежным я не мог стерпеть лицом,
Взор беглый, ласковый, мне брошенный тайком,
Смягчал в моей груди сердечное мученье.
ОДА V
Предвестье осени, плодов земных кошница!
Из жаркого стекла взрастила вас теплица,
Где солнца южного как будто греет свет.
Я к Фанни вас пошлю, сей матери пугливой,
Вы дочери ее, нерезвой, молчаливой,
Верните бодрость, свежий цвет.
Не то, чтоб ныне ей опасность угрожала,
Но сердце матери судьбы познало жало
И все избавиться не может от тревог.
10 Бессильная забыть свою утрату Фанни,[429]
Готовая беду предчувствовать заране,
Со страхом вопрошает рок.
Но лето ясное развеет опасенья.
Мы жизни платим дань слезами от рожденья,
И Фанни горести, увы! не обошли.
Ее достоинства, ее очарованье
Ужели возбудить могли негодованье
И зависть неба иль земли?
Прекрасна, как и мать, с возвратом Эригоны[430]
20 Вновь маленькая дочь, питомица Помоны,
Румянец обретет, что свел Борей с ланит.
Пусть небеса пошлют ей силу и здоровье,
И Фанни лик над ней с весельем и любовью,
Но не с боязнию склонит.
Как жаль, что не вернуть ту памятную пору,
Когда святой обмен Адмету и Кастору[431]
Позволил избежать в загробный мрак пути!
Неумолимыми не оставались пряхи:[432]
Ценою дней своих, за жизнь любимых в страхе,
30 Возможно было их спасти!
О, как бы я хотел, дитя, чтоб над тобою
Воистину тогда повеяло бедою,
И место я твое с восторгом мог занять.
Я б уберег тебя, погибнув, от напасти
И Фанни возвратил спокойствие и счастье
Тебя, мой дар любви, обнять.
Быть может, близ моей она прошла б могилы,
И пеленою слез затмился взор унылый,
И молвила б она, прижав к груди тебя:
40 “Я очень дорога была ему когда-то,
И жизни молодой он пренебрег утратой,
Лишь бы жила я, не скорбя”.
ОДА VI
Нет, верьте мне, не всех влюбленных вздох и взгляд
Заманивают в сеть прилежно,
Сердца, открытые доверчивости нежной,
Обманывать не каждый рад.
Нет, не всегда слезой притворной
Увлажнены глаза, что преданно глядят
С мольбой наигранно-покорной.
Уловок, хитростей отыщется ли след
В душе, которая чертами
10 Лишь вашими полна? О, Фанни, рядом с вами
Любви достойных словно нет.
Ах, Клитии цветок унылый[433]
Лишь к солнцу тянется, когда же гаснет свет
Главу склоняет ниц без силы.
Бывает глубоко и горько поражен
Страдалец и одним суровым,
Слетевшим с милых уст его любимой словом.
С улыбкой подавляя стон,
Он в сердце бурю укрощает,
20 Уходит и, в печаль до утра погружен,
К ней речь такую обращает:
«О, Фанни, божество с прозрачным светом глаз,
Блажен, кто, лишь о вас мечтая,
Хотел бы жизнь за вас отдать и, тихо тая,
Готовый встретить смерти час,
Когда удары сердца глуше,
Забыт всем миром, сжав вам руку, спросит вас:
Ты веришь в искренние души?»
ОДА VII
Тому, кто близ тебя, о Фанни, счастьем дышит,
Румянец видит твой, улыбку, голос слышит,
Как небожителю, отверсты небеса.
С младенческой поры наивностью беспечной
И чистотой сердечной,
И грацией твоя умножена краса.
Возвышенной души твой лик стал отраженьем,
Где к розам юности прелестным украшеньем
Порой стыдливости примешан милый цвет.
10 И потому твои уста, и речь, и взгляды
Полны такой услады,
Что, как ни берегись, от них защиты нет.
Когда б я был один всей удостоен славы,
Венчающей успех и гений величавый,
Чтоб помыслы твои стремились лишь ко мне,
И образ в памяти мой жил, неистребимый:
Так облик твой любимый
Повсюду я ношу в сердечной глубине.
Я вспоминаю: здесь она была;[434] красою
20 Своей дивила всех, и речь ее такою
Была, такими взор, походка и наряд.
Здесь, сидя на холме, над Сеной горделивой
Она реки извивы
Следила, и блуждал ее далеко взгляд.
Так, образ твой храня, по рощам я скитаюсь.
Так молодой олень, в пустыне укрываясь,
Спешит умчаться вдаль, не избежав свинца.
Смертельно раненный, он боль уносит в чащи
И, близ воды лежащий,
Ждет, тяжело дыша, желанного конца.
ОДА VIII
Внезапно налетев порою,
Скрывает ветер туч завесою густою
Блеск солнца, но потом редеет пелена.
Вот так, любимая, и летом неспокойным
Дыханьем Сириуса знойным[435]
На краткий миг твоя краса опалена.
Летучим облачком так мило
Вдруг бледность нежная и легкая покрыла
Твои спокойные и томные черты.
10 С каким сияньем глаз лежала ты на ложе!
С какой улыбкою пригожей
И грацией слова роняла тихо ты!
Ах, нам красавица намного
Дороже в те часы, когда томят тревога
И страх нас за нее. О, если есть сердца,
Что красота твоя не взволновала, Фанни,
Как тихое очарованье
Пленит их твоего печального лица!
Став притягательней и краше,
20 Ты все же смертная и, знаю, общей нашей
Не избежишь судьбы. Но нежно небеса
Лелеют жизнь твою. Ты гордость их, отрада,
Ты ликованьем сфер измлада
Окружена. Твоя — божественна краса.
С лугов своих сбирая травы,
Мечтанья позабыв и праздные забавы,
Ты к бедным шла, и был страдалец укреплен.
Сама поила ты целительным настоем
Уста, иссушенные зноем,
30 И к язвам приложить спешила чистый лен.
Как не завидовать несчастным,
Которых смерть томит присутствием всечасным:
Ведь эти бедняки обласканы тобой!
О, как сияло все под их убогим кровом,
Когда улыбкой, добрым словом
Ты ободряла тех, кто обделен судьбой.
Ты озаряла их хибарки,
Как ангел радостный,[436] как отблеск неба яркий,
И жизни свет затмить была не в силах мгла.
40 Так жертва бедная по воле Артемиды
Из рук Калхаса, из Авлиды
Унесена, спастись от гибели смогла.[437]
Ах, если чуждые печали
Тебя, любимая, так сильно взволновали
И на суровый рок заставили пенять,
Тобой, одной тобой рожденные страданья
Ужель оставишь без вниманья,
Сердечным жалобам не пожелаешь внять?
Свидетельницей стала Троя:
50 Владыку Мизии однажды после боя
Великодушный враг, жалея, исцелил;
Едва Ахилл рукой коснулся безоружной
Смертельной раны, как недужный
От мук избавился, возврат почуя сил.[438]
Когда бы каждую минуту
Я был с тобой, души ты б утишала смуту.
О Фанни, для меня — ты чистый неба свет.
Жить для меня — любить, пускай и без ответа,
Когда же улыбнешься мне ты,
60 Иного, большего блаженства в мире нет.
ОДА IX
О стыд! оплакана жестокая утрата,
Трусливые льстецы и выродки — Марата
К бессмертным сопричли средь воплей и похвал,
И выползший на свет рептилией из жижи,
Самодовольный жрец, безумный и бесстыжий,
Уже свой грязный гимн[439] кумиру изблевал,
А Истина молчит! Язык ее немеет,
От страха рабского заледенев, не смеет
Вселюдно прославлять геройских дел венец!
10 Иль жизнь так дорога?[440] Какая в ней услада,
Когда любая мысль от пристального взгляда
Таится с трепетом на самом дне сердец?
Нет! чествовать тебя не стану я в молчанье,
О дева, ты несла злодейству воздаянье,
Хотела Францию, погибнув, возродить.
Предстала ты с мечом в сияющем величье,
За то, что волею богов в людском обличье
Жило чудовище, пришла их устыдить.
Не убоялась ты раздвоенного жала
20 Змеи, что черный яд повсюду разливала,
И нанесла удар недрогнувшей рукой.
Тобой повержен тигр, что в ненасытной злобе
Тела людей терзал и хоронил в утробе,
Из раны зверя кровь их хлынула рекой.
Мутнея, видел взор его, как в ликованье
Взирала гордо ты на жертву меткой длани.
“Спеши, тиран, — он смог в твоих глазах прочесть, —
Дорогу протори всей плотоядной своре.
Купался ты в чужой крови, как в теплом море,
30 Так плавай же в своей и знай: возмездье есть”.
О дева! Греция, твое восславив дело,
В паросском мраморе тебя б запечатлела,
Вблизи Гармодия[441] твой заблистал бы лик!
И над гробницею твоей воспели б хоры
Богиню мщения, что суд вершит нескорый,
Но неминуемо разит в нежданный миг.
А Франция топор возносит над тобою.
Вокруг убитого чудовища гурьбою
Его друзья спешат почтить нечистый прах.
40 С какой презрительной улыбкой, как спокойно
Смотрела ты на тех, кто в ярости разбойной
Угрозой смерти мнил тебя повергнуть в страх.
Нет, подлым трепетом не ты была объята,
Когда на гнусный суд преступного сената
Тебя всеобщее безумье привело.
Твой вид и речь твоя мучителей смутили,
Ты доказала их позорное бессилье:
Кто отвергает жизнь, тот побеждает зло.
Как долго, притворясь веселой и беспечной,
50 Отважный замысел ты в глубине сердечной
Скрывала ото всех, одной мечтой горя.
Так небо ясное в сияющей лазури
От мира целого таит дыханье бури,
Что горы сокрушит и потрясет моря.
Туда, где ждал палач, развенчанной столицей
Ты словно ехала на брачной колеснице,
Блистая юностью и нежной красотой.
Взошла на эшафот безропотно и твердо,
А бешеный народ, своей свободой гордый,
60 Самодержавный раб, глумился над тобой.
Свободен только дух. Твоя святая слава
И наш позор векам принадлежат по праву.
Одна ты поступить сумела по-мужски.
Мы ж, евнухов толпа, трусливее, чем жены,
Мы, стадо жалкое, лишь испускаем стоны,
Но выпала бы сталь из немощной руки.
Один ползучий гад издох в болотной тине.
Из мужественных рук прими же, героиня,
От Доблести самой торжественный венок.
70 Доколе гром щадит преступников на троне,
О Доблесть, на земле, где правит беззаконье,
Твое священное оружие — клинок.
ОДА X
Версаль, твои сады, колонны,
Оживший мрамор, вязов кроны,
Блаженный сей приют богов и королей —
Для сердца — малая отрада,
Как павшая роса — мгновенная прохлада
Для увядающих полей.
С Парижем память расстается,
Как только взору улыбнется
Мой неприметный дом в тени ветвей густых,
10 Откуда по холмам и долам
Я часто ухожу бродить путем веселым
Среди деревьев молодых.
Гром колесниц и блеск уборов
И бдение ночных дозоров —
Все кончилось. Ушло величие двора.
Теперь милы тебе молчанье,
Общенье с музами, к наукам прилежанье,
Неведомые здесь вчера.
Увы, искусства и науки
20 От вялой праздности и скуки
Уж не спасут меня. И терпеливый труд
Душе в дремоте и в унынье
И тягостен, и чужд. Мечты о славе ныне
Мой сон тяжелый не прервут.
Уединенье, тень, забвенье,
В безмолвии успокоенье,
Вот все, к чему стремлюсь. Под сению твоей
Укрой меня и, если надо,
Чтоб теплилась еще печальных дней лампада,
30 Любовью сердце мне согрей.
Ведь в жилах кровь кипит, струится,
И жизнь не иссякает, длится,
Пока нас чистый взор в смятенье застает.
Кто, радостный или унылый,
С волнением следы повсюду ищет милой,
Тот бремя дней легко несет.
И я люблю, живу лишь ею,
И в эту темную аллею,
Где, мнится, строгое ее лицо глядит,
40 Всегда в душевной тихой смуте
Под вечер прихожу мечтать о той минуте,
Что нас опять соединит.
Лишь для нее живых созвучий
Поток, недавно столь могучий,
С недвижных уст моих политься вновь готов.
Лишь для нее твой мрак дубравный
Внушает сердцу стих таинственный и плавный,
Язык любви, язык богов.
Когда бы в бездне злодеяний,
50 Уйти от зрелища страданий,
Обресть покой мог тот, чьи праведны дела,
Тогда, Версаль, в твоих аллеях,
Задумчивой тиши, прохладных галереях
Услада б лишь одна была.
Но часто мирные долины,
Холмов зеленые вершины
Внезапно в трауре пред взором предстают.
И тени бледных осужденных
Мне всюду видятся и судей беззаконных,
Вершащих беспощадный суд.
ОДА XI
“Не гибнет под серпом незрелый колосок,
И лето целое струится в лозах сок:
Нальются грозди невозбранно;
Я тоже юностью цвету и красотой,
Хоть все вокруг томит тревогой и тоской,
Мне умирать еще так рано.
Пусть стоик радостно зовет, встречает смерть:
В слезах надеюсь я, что просветлеет твердь,
Поникнув, я воспряну снова.
10 Придут другие дни на смену горьким дням!
Всегда ли даже мед бывает сладок нам?
Всегда ли море не сурово?
Безбрежная мечта в моей груди живет.
Напрасно надо мной навис тюремный свод,
Меня надежда окрыляет.
Бездушного ловца так избежав сетей,
К широким небесам проворней, веселей
Путь Филомела устремляет.
И мне ли умереть? Ни в чем моей вины
20 И не было, и нет, и безмятежны
Мои, спокойно пробужденье.
Привычке хмуриться на время изменя,
Все улыбаются здесь, глядя на меня,
Почти на грани возрожденья.
Дорога долгая не тяжела ничуть!
Из вязов молодых, что окаймляют путь,
Лишь первые я миновала.
На жизненном пиру мгновение одно
Я побыла,[442] едва пригубила вино,
30 Не выпив полного бокала.[443]
Вслед за весной моей пусть жатва настает.
Как солнце, обойти хочу я небосвод,
Все торжество увидеть года.
Я украшаю сад, блистая на стебле,
И вовсе не хочу, склонясь к сухой земле,
Запомнить лишь лучи восхода.
О, смерть, не торопись! Прочь, прочь ты уходи;
Ступай утешить тех, кто страх таит в груди,
Кому наносит совесть раны.
40 Меня ж манит любовь, и Музы мне поют,
Благословенный ждет в тени дерев приют.
Мне умирать еще так рано”.
Так, грустным узником когда я был, моя
Все ж лира, пробудясь, звучала;[444] слушал я
Невольницы той голос юный,
И, сбросив тяжкий гнет томительных часов,
Слова преображал в мелодию стихов,
И простодушно пели струны.
Быть может, кто-нибудь в иные времена
50 Услышит песни те и спросит, кто она,
Печальным их взволнован ладом.
Дышали грацией ее черты и речь,
И станет дни свои, как и она, беречь
Тот, кто окажется с ней рядом.