[43], созданную в 402–403 гг.[44]. Она состоит из двух книг, предваряемых аллегорическими вступлениями.
Первая книга больше чем наполовину посвящена нелепости и безнравственности языческих басен о богах (в связи с чем она и рассматривается как позднее явление христианской апологетики[45]); к счастью, Феодосий захотел, чтобы Рим оставил недостойное его идолопоклонство и поклонялся кресту, коим Константин одолел Максенция; Феодосий послужил Риму больше, чем Марий и Цицерон, — благодаря ему патриции из знатных семейств с радостью принимают христианство. Красноречие Симмаха Пруденций высоко чтит, скорбя, однако, о ложном его направлении (Symm. l, 632 слл.):
О язык, словес лиющийся кладезем дивным,
Римска витийства краса, кому уступит и самый
Туллий! перлы сии красноречьем струимы богатым!
Златом омыться уста достойные вечно блестящим,
Если бы Бога они предпочли восхвалять!..
Пруденций, несмотря на скудость своих сил, намерен противостоять вреду, наносимому Симмахом христианству; этим обещанием первая книга заканчивается. Symm. II посвящена опровержению Реляции. Пруденций пользуется аргументами Амвросия, придавая им риторический блеск; среди прочего он выводит олицетворенную Рому, счастливую обрести в христианстве новую юность, и вкладывает в ее уста огромную речь (v. 655–768) — полемический намек не только на Симмаха, но и на «Гильдонову войну» Клавдиана[46]. Существенная часть задачи Пруденция — борьба с язычеством за культуру. Как в Симмахе он отличает ораторский гений от усвоенного им направления, так в древних статуях он видит памятники искусства, обращенного язычеством на грех (in vitium versae, Symm. I, 505); искусство, как человек, нуждается в христианском обращении, conversio. Нечто сходное он сам делает в «Психомахии», обращая, так сказать, грамматику вергилиевской поэзии против ее речевых актов.
Ясной отсылки к «Психомахии» в Praef. 37–42 нет, так что можно предполагать более позднюю датировку. Слово ψυχομαχία встречается у Полибия (I, 59, 6) со значением «битва за жизнь, ожесточенная битва». Применительно к пруденциевской поэме предлагаются трактовки «битва за душу», «битва в душе», «битва души»[47].
Персонификация оказалась ареной, на которой было крайне удобно столкнуть греко-римское наследие с библейским. Со стороны Ветхого Завета за Psych. стоит олицетворенная Премудрость (Притч.8:1), Милосердие, Истина, Правда и Мир (Пс. 84:11); за ними идут обильные персонификации раннехристианской литературы (в «Пастыре» Гермы, у Тертуллиана, чей пассаж в 29-й главе трактата «О зрелищах» трактуют как in nuce сюжет Psych.), между тем как богатое наследие античности представляют, в частности, гомеровские Сон, Распря, Ужас и Бегство, гесиодовские «дети Ночи», абстрактные божества римской религии (в том числе Fides, Spes, Pudicitia и Concordia, ставшие персонажами Psych.), обильное население вергилиевской преисподней, персонификации стациевской «Фиваиды» (которой Льюис отводил особое место в истории аллегории: Lewis 1936, 49ff.), свита Венеры и население ада у Клавдиана, и т. д.[48]
За вступлением с инвокацией ко Христу (1-20) следует описание шести поединков: Вера[49] побеждает Приверженность древним богам (21–39), Стыдливость борется с Похотью (40-108), Терпеливость — с Яростью (109–177), Гордыня — со Смиренной Думой, которой помогает Надежда (178–309); Сладострастность, соблазняющая войско Доблестей, убита Трезвостью, после чего войско Сладострастности бежит (310–453); Алчность терпит неудачу от Рассудительности (454–550), после чего меняет тактику и является в ложном виде Бережливости, однако узнана и убита Щедротой (551–628). Объем эпизодов нарастает: 19 строк — 69-69-132-144-175. За этим следует отступление Пороков; водворяется Мир, победившие войска шествуют с пением (629–664), однако затаившаяся Распря ранит Согласность у самых ворот лагеря; узнав у нее, кто она такая, войско Доблестей разрывает ее на части (665–725). Войска собираются у трибунала, куда восходят Согласность и Вера, чтобы произнести речи к соратникам: первая (750–797) — о ценности мира и необходимости блюстись от ересей, вторая (799–822) — о том, что по окончании браней надлежит возвести храм, подобно Соломону, принявшему власть Давида (726–822). Строительство храма имеет новозаветной моделью Новый Иерусалим (823–887); засим следует заключение, где поэт воздает благодарность Христу, научающему душу одолевать опасности (888–915).
План Psych., таким образом, имеет моделью «Энеиду»: битвы (arma), ведущие к созданию нового города. При этом каждый эпизод соотнесен с библейскими прецедентами[50]. Не считая первого, самого краткого единоборства, все остальные сопровождаются более или менее объемными речами (в этом Пруденций разделяет тенденции эпохи; речи составляют до 36 % объема поэмы).
На репутацию Пруденция тяжело легла суровая оценка, данная ему К.С. Льюисом в «Аллегории Любви» (Lewis 1936, 66–73). Льюис считает Psych. жалким началом аллегорической поэмы, порожденным напряженным желанием жанра: стремление к определенному сорту литературы не обязательно порождает производительную способность, но склонно порождать иллюзию, что результат достигнут. «Психомахия не удалась, частично потому, что Пруденций по природе лирический и мыслящий поэт — есть некое тонкое, сумрачное величие в Гамартигении — которому эпическая манера дается трудно, частично по более глубоким причинам». Льюис считает, что битва вообще менее адекватная аллегория для душевной жизни, чем путешествие, и что поведение добродетелей, вынужденных подчиняться эпическим шаблонам, приводит к абсурдному несоответствию их характерам (Смирение, размахивающее отрубленной головой врага, — может быть, самый колоритный, но далеко не единственный пример). С тех пор многое изменилось, и аллегория Пруденция находит более дифференцированные трактовки (и в ее отношении с христианской типологией, с эпической традицией, etc.), хотя автор сравнительно недавнего обзора концепций (Paxson 1994, chap. 3) все-таки начинает с того, что отмечает ее «paradoxical status» — с одной стороны, важнейшего по исторической влиятельности текста, с другой — видимой скудности и линейности ее эстетических конструкций.
Среди прочего вопрос о поэтической состоятельности Psych. связан с вопросом о культурной ориентации ее автора. Распространено мнение, что отношение Пруденция к классической культуре есть христианский гуманизм, стремящийся инкорпорировать блестящую языческую культуру в новую христианскую цивилизацию; М. Лаваренн, не отличая — как и многие другие — в этом смысле Пруденция от его земляка, добросовестного вергилиепоклонника Ювенка, описывает его позицию стихом Шенье: Sur des pensers nouveaux, faisons des vers antiques. Это мнение (выраженное, напр., в кн. Witke 1970) встретило сильную критику М. Смита (Smith 1976), утверждающего, что «одновременным использованием разных лингвистических моделей Пруденций соотносит свою аллегорию душевной брани с богооткровенной историей спасения и с языческим искажением истории, воплощенным в вергилиевской Энеиде»; что формальный классицизм Пруденция — переходный феномен в раннехристианской поэзии, объясняющийся не только личной заинтересованностью поэта в литературных предшественниках, но и чувствительностью к аудитории, испытывавшей «отчаянную нужду в стабильности»; что Пруденция от Ювенка отличает разрыв с римским либерализмом, произведенный Церковью и Феодосием и вполне разделяемый Пруденцием (ibid., 5, 10, 20f.). Язык Psych., где в среднем один гекзаметр из десяти содержит прямое заимствование из Вергилия, — псевдо-эпический; реагируя на вергилиевский культ конца IV в., Пруденций использует Вергилия как оружие против него самого. Техника, им используемая, близко напоминает центон (образцы которого в ту эпоху дают Авсоний и Фальтония Проба)[51]. Парадокс этой техники Пруденция, говорит Смит, — в том, что, создавая ткань из самого классического поэта, она пренебрегает классическим декорумом. «Не только враги, безумцы и монстры Энеиды толпятся вокруг христианских пороков». Благочестивая речь Эвандра дает имя ложной религии; львиная шкура Энея служит седлом Гордыне; мать Энея, олицетворенная Любовь, воплощена в «старой распутной алкоголичке Сладострастности», между тем как Доблести воспринимают черты худших персонажей Энеиды, например, Мезентия. «Вследствие такого неклассического смешения целостный mythos Энеиды, интерпретация исторического прогресса в терминах борьбы ради основания и построения Рима, Града Человеческого, теряет ясность, являющуюся необходимым условием веры. Это та ясность, которую Макробий в Сатурналиях пытается сохранить вопреки христианству… Contra paganos Пруденций заявляет в Психомахии, что есть пространство лишь для одного мифа, одной веры, и что это было открыто ради спасения человека в Писании. Он запускает Вергилия в подобное центону расщепление, чтобы вызвать в памяти образ Града Человеческого, расшатанного греховным раздором: если Вергилий — архитектор этого города, то тем хуже для него» (ibid., 295f.).
Лет через четыреста после смерти Пруденция, в каролингские времена, когда Луп Ферьерский написал «Аврелий Пруденций многими весьма хвалим»[52]