В горле, в сердце – ком пустынной жажды.
Значит, там —
за дверью снова ты…
Словно ива с плачущей прической,
ты с ветрами в дом ко мне войдешь —
волосы не кошены расческой,
и глаза – летящие, как дождь.
А в глазах твоих такое!.. небо,
что другое —
плачет от тоски,
кто в глазах твоих ни разу не был —
даже не сопьется по-людски…
Ну, а губы – жадные, как волки…
Задыхаюсь… Разобью стекло.
Я тебя не видел слишком долго,
слишком много водки утекло.
* * *
Любви не хочу,
Боже, дай мне покой,
а нету покоя, хотя бы – запой.
Любимое тело устал целовать,
я все ей отдал, больше нечего дать.
Хочу отключиться, молчать, не внимать,
в траву бы уйти или рыбою стать.
От войн, эпидемий, вестей и властей
в безумное море безликих людей
забрось и толпой окати, как волной, —
боюсь тет-а-тет оставаться с собой.
Душа тяжела – ненавидя, любя.
Один не могу,
убиваю себя.
Люблю! —
и за небо цепляюсь душой.
И в бездне тону,
и тяну за собой…
Ангел в окровавленной слезе
* * *
…но всяким словом, исходящим
из уст Божиих…
Второзак. 8:3
Когда познать дано мне будет участь Слова
и в Боге умереть на всех земных углах,
то мать моя и сын в предчувствии былого
уйдут в последний путь с печатью на устах.
Земля меня простит, и устоят основы,
и кровь уйдет в песок, стекая по челу.
Все будет, как теперь:
вначале было Слово.
Но мало помнит кто —
зачем и почему.
21-й псалом Давида
Боже, внемли мне! Господи правый,
для чего Ты оставил меня?!
Я далек от спасенья и славы.
И не ведаю ночи и дня.
Славословит Тебя, Боже Святый,
мой Израиль в великих скорбях,
я же червь, Твоей волей зачатый,
от груди уповал на Тебя.
Но пришли они тучной толпою;
пляшет алчная злоба в глазах.
Пролились мои силы водою,
я иссох и повержен во прах.
Распинают меня – тем плачу я
за любовь к Тебе в жизни земной.
Псы презренные, гибель почуя,
повзбесились и брызжут слюной.
Веселятся враги, кровью агнца
смыть желая грехи пред Тобой…
И на кости мои тыча пальцем,
делят ризы мои меж собой.
Спаси, Боже! – Твое славлю имя! —
И продлит Твою волю мой род:
Он придет,
кто страдания примет
за меня и за весь мой народ.
* * *
Николаю Ивановичу Тряпкину
Дано нам жить под строгим небом —
у верной Родины в горсти,
чтоб, умирая,
русским хлебом
по всем окопам прорасти.
Как сеятель в часы восхода,
Любовь,
что Господом дана,
бросает
только в чрево рода
свободы вечной семена.
* * *
Когда по людным площадям
тащили умершее Слово,
то были пращуры готовы
открыть нам тайну россиян.
Кумиры падали в пути
в полузабытые могилы,
вставая с новой —
крестной силой —
дар откровения снести.
И, опалимы светом тьмы,
рвались мы к осиянным странам,
крича ушедшему: «Осанна!»
И причастились Слову мы…
* * *
Душа моя – языческих кровей,
оставленная Богом без ответа,
что ты бурлишь, как древний Колизей,
живую плоть желая сжить со света?
Крепись. И пусть сегодня на кресте
ты никого не видишь сквозь завесу,
но даже в этой – мнимой пустоте
сжигают когти дьяволы и бесы.
Душа моя, лишь память сохрани —
шести часов последней той недели:
над миром тьма, враги одежду делят…
– Или, Или! Лама Савахфани!
* * *
Гряди ж, Исусе Господи, скорее…
Утробу выжги матери-земли,
покуда мы,
из рода в род зверея,
тьму душ своих на трон не возвели.
В их вязком мраке —
с мудростью совиной
полуживую память теребя,
рождаясь,
рвем скорее пуповину —
заражены
свободой от Тебя.
А по Руси шакалов диких свора
ширь бороздит – за костью дармовой.
Дай умереть от рук ночного вора,
в своей крови крестившись пред Тобой.
Скорей гряди,
пока нетленны Цели
того Завета, что прошел века.
А мы и Новый не уразумели,
а уж без Третьего
жить не хотим никак.
* * *
О Господи, не искушай мя Словом,
не посвящая в замыслы свои.
Ты, как мечом, крестом своим Христовым,
любя, мне душу с телом раздвоил.
Пустив по ветру обе половины…
Но Вера, Моисея помяня,
проторенным путем – за пуповину —
сквозь годы в вечность повела меня.
И дух стенал вне опыта и школы,
когда, свистя,
из будущих времен
за ним неслись предвечные монголы,
воссев верхом на гробе на моем.
В земной утробе – в корневищах рода
пытался я привить Твой Идеал.
Со всех времен, ветров и падших Родин
я свой народ по крохам собирал…
Да будет так, – земной удел не вечен.
Иду Тобой, как старовер в огонь.
О Господи, лиши мя дара речи
иль это Слово в мыслях узаконь.
Последний договор с Тобою, Спасе,
среди людей… А там воздастся пусть.
След Сущего в земных трех ипостасях —
Я, и Народ мой, и Святая Русь.
* * *
Крест не на всех есть в обличенном мире.
И, веруя в себя, как в анекдот,
толпа беснуется и ждет кумира.
И гвозди предвкушает для него…
* * *
Прав по гроб
Предвидевший, что будет.
Оплатив судьбой труды Иуд,
жертвы палачей своих не судят, —
на Голгофы
день за днем идут.
Откровеньем зрелищ бредит воздух.
В материнской святости своей
женщины клянут веками гвозди.
И для них рожают сыновей…
* * *
Когда я буду жить в растерзанной России,
проклятым небесам я славу воспою.
И плотию своей —
остуженной и синей,
я земляных червей досыта накормлю.
И стану сам землей – поящей и плодящей.
И мертвые в живых воскреснут навсегда.
И будут их терзать.
И песни петь все чаще.
И верить по ночам: «Я буду жить —
когда…»
* * *
Шатается крест на свободе…
Оплачена долгой ценой,
судьба моя в русском народе —
как церковь под красной звездой.
Как водится, пропили душу…
Иконы трещат, как дрова.
Теплее не стало.
Лишь душат,
терзают… Оттуда слова…
А впрочем, кресты и устои
не рушатся сами собой…
С жлобами тягаться не стоит,
как топать по луже ногой.
В тоске по державным просторам
сквозь купол,
наметив межу,
из церкви, крестился в которой,
я в небо,
как в поле, гляжу.
Калининград
Елене Бирюковой
Пахнет морем.
Кантовский собор
опустился с неба прошлой ночью.
Время нам взлетать, но под собой
я не ощущаю твердой почвы…
Привыкаю в жизни кочевой
не мочить судьбы ступни босые.
Странно,
в первый раз мне ничего
не напоминает о России.
* * *
Всё как раньше:
пропал, отневестясь,
отчий дом, отчий край за спиной.
Я теперь ухожу в неизвестность,
от земли оттолкнувшись ногой.
Пусть сбывается линия жизни.
не дай Бог лишь поверить, скуля,
что останется в прошлом Отчизна