Девушка была разодета под госпожу и провела с хозяином на отдыхе трое суток. Но не успел Мартин что-то предпринять, как-то объясниться с Греттой, как услышал, что она сбежала от хозяина с молодым приказчиком, который не забыл прихватить часть хозяйской выручки.
Вот так все и закончилось, а ведь Мартин составлял планы на будущее. Гретта ему очень нравилась, хотя позже, вспоминая ее, он находил в ней черты, которые указывали на ее жадность и коварство. Она брала золото у Мартина, она брала подарки у хозяина, а сбежала с приказчиком, и неизвестно, что с этим беднягой стало, но украденную казну она точно держала у себя.
Горькая улыбка тронула разбитые губы Мартина, когда его вывели на помост, но эта улыбка все еще относилась к воспоминаниям о Гретте.
Палач накинул петлю и несильно затянул, а Мартин отстраненно подумал, что это действительно его веревка.
Публика замерла, а палач взялся за рычаг, ожидая команды лорда.
– Смотри, Альдольф, вот так совершается правосудие!.. – сказал лорд своему сыну, и Мартин вспомнил, что раньше видел этого мальчишку. Пару месяцев назад тот пускал в заливе кораблики, с ним была няня и двое слуг-охранников. Потом ветер посвежел и волны стали загонять маленький парусник под деревянный настил. Казалось, никто уже не мог помочь плачущему ребенку, но проходивший мимо Мартин поднял неприбитую доску и спас парусник.
Вот откуда он помнил ребенка, только тогда тот был счастлив, а теперь выглядел перепуганным. Неужели обязательно было тащить его сюда?
Лорд махнул рукой, и палач дернул рычаг.
13
Помост сложился, и Мартин должен был повиснуть в петле, но веревка с треском лопнула, и он свалился на мостовую с обрывком на шее. Публика повскакивала с мест и дружно выдохнула, а лорд снова взмахнул рукой и закричал:
– Подайте новую веревку! Немедленно!..
Слуги бросились за веревкой, гости зашушукались, и посреди этого смятения раздался голос мальчика:
– Но веревка оборвалась, папенька, этот человек заслуживает помилования!
– Что ты говоришь, Адольф? Это же вор! Злодей! Его нужно вздернуть в любом случае!..
– Нет, папенька… – Адольф поднялся. – Это уже будет не правосудие, это будет убийство.
Лорд Ширли тоже поднялся и одернул мундир. Мальчик был прав, хотя, возможно, вел себя слишком дерзко. Впрочем, для отучения детей от дерзости существовали розги, но это потом, а сейчас он, главный человек провинции, должен был принять решение. Мудрое и справедливое.
– Хорошо, Адольф, я соглашусь с тобой, хотя ты еще мал. Мы будем держаться обычаев наших предков, поэтому я повелеваю… Я повелеваю отправить злодея в тюрьму и держать его там бессрочно!..
Все сразу зааплодировали, стали выкрикивать имя лорда и прославлять его мудрость. А охранники подняли Мартина, находившегося в полуобморочном состоянии, и потащили прочь со двора, в сторону вздымающейся серым гигантом старой крепости, которая уже двести лет использовалась как собственная тюрьма семейства Моринджеров.
Со связанными руками Мартина бросили на телегу, и она покатила по подновленной, мощеной дороге. Мартин с трудом осознавал, что он все еще жив. Он чувствовал боль во всем теле и слышал будто только что произнесенную фразу: «Это уже будет не правосудие, это будет убийство!»
Мартин ненадолго лишился чувств, а когда очнулся, телега въезжала во двор замка, который с телеги казался глубоким колодцем.
Лязгнули тяжелые засовы ворот, и сразу куда-то исчез ветер, прекратилось движение воздуха, померк свет. Пленника сдернули с телеги, и он едва не упал, в последний момент его подхватил здешний смотритель.
– Поосторожней с арестантом, рыло! – выругался он, развязывая ремень на руках Мартина.
– А чего ты о нем так печешься? Это же злодей! – возразил охранник, который хотел сбросить Мартина на мостовую.
– Это теперь арестант, за которым я должен приглядывать и за которого несу ответственность перед его светлостью, понял, морда ты коровья?!
Охранник промолчал, старший смотритель был повыше чином, да и здоровее. Одни кулаки чего стоили.
– Штырц! Принимай свеженького! – крикнул надзиратель и дохнул на Мартина едким табаком. – Штырц, где ты там?
– Здесь я, здесь, господин Моккли! – отозвался тюремный писарь, сбегая по ступенькам своей будки. За ним, тяжело переваливаясь, словно медведь, вышел еще один надзиратель. Он что-то торопливо жевал, от чего двигались его уши и брови. Он волок кандалы с замком, и Мартин подумал, что мог бы легко открыть такой замок любым гвоздем. Вот только стены здесь были такие, что одним гвоздем не управиться.
– Руки давай… Сюда просовывай… – продолжая жевать, приказал надзиратель.
Мартин послушно подставил руки, и планка закрылась. Затем надзиратель со скрипом провернул ключ, что привлекло внимание главного надзирателя.
– А ты чего, морда коровья, замки не смазываешь?! Сожрал все масло?!
– Никак нет, – пряча глаза, пробубнил тот.
– Все, ведите его! – махнул рукой старший надзиратель, и его подчиненный потащил Мартина на цепи.
– А как записывать, господин Моккли? – спросил писарь.
– Запиши как-нибудь, потом поправим.
– Слушаюсь, господин Моккли! – подобострастно вытянулся писарь и шмыгнул носом, а старший надзиратель пошел прочь, у него еще было много работы.
– Так как твое имя-прозвище? – забегая перед Мартином, спросил Штырц.
– Не суетись, – пробубнил надзиратель, державший конец цепи от кандалов.
Штырц поотстал, и у Мартина перестала кружиться голова. Он наконец полностью почувствовал руки, до этого сильно перетянутые ремнями.
14
Запись прошла быстро, хватило одного имени. Потом жующий надзиратель поволок Мартина по лестнице, и тот сбился со счету, преодолевая темные лестничные пролеты. Наконец они вышли в коридор и двинулись вдоль грубо сложенных стен, вдоль которых была рассыпана труха от сгнившей соломы.
Должно быть, ее здесь никто не убирал или делали это очень редко.
В темных и глубоких стенных проемах едва различались двери, но были за ними узники или темницы оставались пустыми, было неизвестно. Кроме шума шагов и позвякивания цепи, на которой вели Мартина, никаких других звуков слышно не было. Света в коридоре не хватало, и попадал он сюда сквозь узкие оконца, больше похожие на бойницы. Скорее всего, это они и были, а тюрьму сделали уже позже, разгородив пространство кладкой из колотого камня.
Кое-где на стенах угадывались держаки для факелов, но они были пусты, масло и смолу здесь экономили.
По мере приближения к концу коридора становилось светлее, и вскоре Мартин с надзирателем вышли в некое подобие холла, где за деревянным столом сидел еще один надзиратель – маленький и щуплый, похожий на писаря Штырца.
Заслышав шум, он вышел из-за стола и, подняв повыше масляный фонарь, пошел гостям навстречу.
– Привет, Борц!.. – с деланым радушием поздоровался приведший Мартина надзиратель.
– Привет, Долбунтин, – отозвался тот и посветил на избитое лицо Мартина.
– Мы же договорились, что ты зовешь меня просто Дилмо, по-дружески.
– Как долг отдашь, так будешь Дилмо, а пока ты мне никто.
– Да чего там этого долга, Борц? Десять денимов!
– Долг есть долг. Проиграл – отдавай, не можешь, не маячь тут.
– Я только по службе.
– Ну и вали. Я арестанта принял, ты – отдал.
С этими словами Борц выхватил конец цепи у Долбундина и потащил Мартина к темной нише в стене, где располагался вход в темницу, а сопровождавший пошел прочь.
Распахнув тяжелую скрипучую дверь, Борц подождал, когда Мартин войдет внутрь, и потом с помощью своего ключа снял с него кандалы и замок.
– Осматривайся, парень, – сказал он и, захлопнув дверь, с трудом задвинул заржавевший засов.
Мартин последовал этому совету, ему больше ничего не оставалось.
В просторной камере, примерно семь на восемь шагов, под самым потолком имелось сквозное окно, света от которого было больше, чем в коридоре у Борца, да и воздуха тоже. Правда, зимой здесь наверняка было холодно, а из утепления имелась лишь прелая солома вдоль стены, давно превратившаяся в труху.
Еще из удобств имелась дыра в дальнем углу и тянувшаяся через все помещение деревянная балка с кольцами, на которых когда-то подвешивали узников, чтобы выбивать подробности какого-нибудь заговора.
Дверь снова загрохотала, но на этот раз в ней открылось лишь небольшое окошко.
– Принимай суп, парень!
Мартин подошел к двери и взял кувшин с отбитой рукояткой, в котором была вода. Она давно протухла и имела болотный запах, но другую здесь вряд ли подавали.
– Спасибо.
– С новосельем!.. – поздравил его Борц и засмеялся.
– Да уж, – вздохнул Мартин.
– Тебя за что так отделали? Морда как старый башмак!
– Я не помню, как били, сначала дали по голове, а дальше не помню.
– Но было ведь за что, парень, просто так мордой по стене не возят и в Угол не запирают. Ты злодей? Убивал, грабил?
– Вор, – коротко ответил Мартин.
– Во-о-ор? – протянул Борц и понимающе кивнул. – У моего соседа в прошлый праздник на базаре кошелек сперли. Может быть, даже ты.
– Нет, в этот раз не я.
– Неважно. По-хорошему, всех вас надо взять да перевешать.
– Было уже, – грустно улыбнулся Мартин, но его улыбка вышла кривой.
– Что значит было?
– Сегодня вешали, да веревка оборвалась.
– Правда?
Борц снял форменный картуз и почесал макушку.
– Повезло тебе, парень.
– Ну, если можно так сказать, – пожал плечами Мартин и, не удержавшись, обвел взглядом свое узилище. – А что, подолгу у вас тут сидят?
– Не всегда. До тебя тут один три года протянул. И все. От воды задристал, но он еще долго продержался, другие и того не выдерживали.
– И все из-за воды?
– Нет, к воде многие привыкают. А вот зиму пережить трудновато. Холодно здесь, отопления нету.
– А как же вы?
– Мы угли в ведерке приносим. Поставишь под стол, и вроде ничего. А вот арестантам худо приходится.