Неожиданно ответ явился сам собой: никто не сможет убить ведьму из семьи Роу.
На острове каждый знает историю самой первой из нас, Мадлен Роу. Случилось это более века назад, когда она только прибыла на остров. Местные решили утопить Мадлен, но, когда разъяренная толпа приволокла ее к краю скалы, море вдруг вздыбилось. Поднялась гигантская волна, обрушилась на берег и смыла всех, кроме нее. Родственники погибших – скорбящие вдовы и моряки, обезумевшие от гнева, – явились к ней, чтобы отомстить, но сами не заметили, как спрятали свои ножи. Их ярость стихла, и они ушли, не причинив Мадлен никакого вреда. И с тех пор подобных случаев было немало – достаточно, чтобы понять: ведьму из семьи Роу убить невозможно.
Эти мысли принесли мне облегчение. Строго говоря, дар ко мне пока не перешел, поэтому защита не действовала, но теперь я знала, как поступить. Нужно только раскрыть секрет моей магии и стать ведьмой острова вместо бабушки. Невольно вырвался смешок – загвоздка как раз в том, что я понятия не имела, как это сделать, хотя постоянно пыталась – все четыре года, что жила с матерью. С того самого момента, как она забрала меня, я искала способ овладеть колдовством, но не продвинулась ни на йоту.
Вспомнился тот день… последний, когда я видела бабушку. Она стояла на пороге своего дома, тянула к нам руки, а мать тащила меня прочь. Бабушка не пошла за нами, не попыталась остановить мать, потому что напоследок та выкрикнула: «Только попробуй прийти за моей дочерью, и я вообще заберу ее отсюда навсегда!» Ни я, ни бабушка не ожидали таких слов, даже от нее, так сильно возненавидевшей магию. Как могла одна из Роу сказать такое?! Покинуть свой дом, свою землю, оставить единственный мир, который она знала! Нас бы потрясло не меньше, приставь она, скажем, к моей шее нож, настолько это было безрассудно и жестоко. Вряд ли бабушка (да наверняка и сама мать) всерьез верила, что можно увезти меня с острова, но рисковать не решилась бы, как никто не стал бы проверять, как далеко способна зайти спятившая женщина с ножом в руке.
Меня терзало отчаяние. Можно попробовать написать бабушке. Вот только если мать об этом узнает, она, возможно, и выполнит свою угрозу. Конечно, шаг опасный и даже глупый, но это, пожалуй, единственное, что спасло бы меня от смерти.
Я выскользнула из комнаты, пересекла холл и спустилась к парадной двери, стараясь идти как можно тише, хотя было еще слишком рано и все спали: и мать, и ее муж, и оба его мерзких ребенка. «Это твоя новая семья», – внушала мне мать.
Из всех неприятностей, которые мне довелось пережить по ее воле, «новая семья» стала самым тяжким испытанием. Поначалу, два года назад, я даже не поверила матери, когда она, вернувшись как-то вечером в нашу тесную обшарпанную квартирку, сообщила, что собирается выйти замуж за местного пастора Уильяма Сэвера, богатого вдовца с двумя маленькими детьми. Пастора! Да у бабушки сердечный приступ случился бы, узнай она такую новость. Кроме того, отпрыски Сэвера были просто ужасны. Особенно Уолт, который развлекался тем, что мучил насекомых и подглядывал за мачехой, когда та принимала ванну. Шестилетняя Хэйзел тоже была далеко не ангелом.
Я не могла понять, зачем матери это замужество. Когда она только забрала меня, казалось, ее вполне устраивала скромная жизнь и работа прачки. Что же до пастора, то здесь и думать нечего – мать приворожила его. Конечно же она твердила, что сделала это исключительно ради меня, якобы должна была вытащить свою дочь из лачуги, насквозь пропахшей заводским дымом, от которого раздирал кашель; должна была обеспечить меня вкусной едой и мягкой, теплой постелью. Однако она и сама наслаждалась тем, что живет как истинная леди в огромном доме, в самом престижном районе города, который местные иронично называли «выше маяка». С тех пор как мы переехали к пастору, она неустанно повторяла, насколько лучше, комфортнее и безопаснее стала наша жизнь. Безопасность – мать особенно ее ценила.
Убить ведьму из семьи Роу нельзя, но избить до полусмерти – вполне. Именно это однажды случилось с моей матерью. В юности она была настоящей красавицей, просто на удивление прелестной. На острове о ее необычайной красоте говорили больше, чем о любовной магии, которой она владела. Высокая и изящная, она выделялась среди всех остальных местных девушек – низеньких, круглолицых, сероглазых и большеротых, с плоскими носами и спутанными волосами, жесткими как плетенная из водорослей циновка. По крайней мере, именно так выгляжу я.
Подробности этой истории мне неизвестны. Когда я пыталась расспрашивать бабушку, та лишь хмурилась, и губы ее сжимались в сердитую узкую полоску. Но по отрывочным рассказам местных, по слухам и шепоткам, кое-что прояснить удалось. Моей матери не было и двадцати, когда один полупьяный матрос едва не изувечил ее и напоследок полоснул ножом по лицу. Небольшое уточнение: это был мой отец. Он бросил мать, оставив ей после себя ребенка, уродливый шрам и жгучую ненависть к магии, которая не смогла защитить ее от изуверства этого скота, похоже, отнявшего у нее то, что делало ее и вправду особенной.
Я отворила ворота, стараясь не скрипеть, и свернула на Мэйн-стрит, которая пересекала Нью-Бишоп с севера на юг, а затем вела вдоль моря, повторяя извилистую линию северо-западного побережья. Если идти на юг, то слева простираются пляж и море, а справа громоздятся особняки, в которых живут местные сливки общества. Я шла, с опаской поглядывая на их окна. За мной вполне могли следить любопытные светские дамы, которых хлебом не корми, дай только посплетничать или же сразу прийти в дом пастора и доложить матери, что я делала и куда ходила. Мать завела целую армию шпионов по всему острову. И каждый, кто встретил бы девчонку Роу, разгуливающую по улице среди ночи, мог получить неплохое вознаграждение, если бы привел ее домой.
Постепенно особняки сменились домами поменьше и поскромнее, которые плотно жались друг к другу. Вместо живой изгороди и цветущих клумб в здешних дворах полоскалось на ветру выстиранное белье. Да и люди, несмотря на ранний час, уже торопились на работу. Они меня знали и кивали при встрече.
– Доброе утро, мисс Эвери! – поприветствовала меня женщина, прижимавшая к животу стопку сложенных простыней. Я пригляделась и узнала жену одного моряка, который ушел в плавание, да так и не вернулся.
Сложно сказать, как относились ко мне люди нашего острова. Мою бабушку они любили и уважали, мать – боялись, на меня же пока поглядывали с опаской. К сожалению, я ничем не могла им помочь, по крайней мере, пока.
Ряд домов поредел – я добралась до того района Нью-Бишопа, где потихоньку доживали свой век самые первые магазины города, открытые бог знает когда. На узкой улочке ютились ветхие лавки галантерейных товаров; тесный салон модистки с заплесневелыми окнами; аптека, в витрине которой всегда стояли банки с разноцветными леденцами. Возле аптеки крутились ребятишки, с вожделением взиравшие на недоступное лакомство. Как-то бабушка тоже загорелась идеей открыть здесь собственный салон, чтобы морякам не приходилось сбивать ноги, добираясь до ее домика в скалах. Но, конечно, об этой затее пришлось забыть – последние четыре года путь в Нью-Бишоп ей был заказан.
В южной части города улица стала совсем узкой. Дома же поднимались все выше, теснились плотнее, заслоняя собой и небо, и океан. Дорога здесь была выложена булыжником, тротуар вымощен кирпичом. Проходя мимо маленьких ресторанчиков и ларьков с едой, я уловила запах кофе, такой сильный и дразнящий, что желудок свело. Повсюду раздавались веселые оклики работяг, которые запасались булочками с сахаром и медом, копчеными сосисками, исходившими паром вареными моллюсками в проволочных корзинках. Румяная жена пекаря, смеясь шуткам докера, заворачивала ему в газету горячий пирог, судя по запаху, щедро сдобренный корицей. Свой завтрак я пропустила, поэтому то и дело останавливалась, глотая слюнки.
Сразу за рядами с горячими завтраками начинался зеленной рынок. Проход, и без того узкий, был заставлен ящиками с подгнившими фруктами. Несмотря на ранний час, хозяйки, размахивая корзинками, уже вовсю сновали по рынку и ощупывали товар. Мужчины тем временем скучали у двери пока еще закрытой табачной лавки, которая фактически служила местом встречи китобоев. Многие внешне отличались от коренных островитян – по большей части невысоких, темноволосых и сероглазых. Сразу было видно – чужаки. Из вежливости их называли приезжими, а за глаза – «чайками». Впрочем, в китобойном промысле разбирались они ничуть не хуже местных. Обычно они занимались тем, что снаряжали вельботы, заключали контракты с моряками, вели дела с судовладельцами. Они стояли в клубах табачного дыма и громко спорили насчет графика судов, но, завидев меня, сразу притихли.
– Только одна ходка… – умолк на полуслове парень с копной огненно-рыжих волос. А когда я проходила совсем рядом, тихо произнес: – Передавай привет своей бабушке, Эвери Роу.
Я кивнула и опустила голову, стараясь не замечать их волчьих взглядов. Затем повернула на восток и вышла на Уотер-стрит, которая вела к океану и докам. Если бы я продолжала путь по Мэйн-стрит, то оказалась бы в районе нашей фабрики, высоченные трубы которой с ночи до утра отрыгивали в небо густой черный дым. Вернее, так обстояли дела прежде, когда я была совсем маленькой, а моя бабушка – довольно молодой и очень сильной ведьмой. Китобойный промысел тогда процветал, и на фабрике работа шла полным ходом.
Шум и гвалт, царящий в торговых рядах, остался позади, как только я свернула на Уотер-стрит, к верфи и складам, которые отделяли причал от остального города и тянулись по всему побережью Нью-Бишопа. Те из мужчин, кто стал слишком старым или просто не желал выходить в море, открывали здесь судоремонтные мастерские, где чинили и строили вельботы. В лучшие дни от клиентов не знали отбоя. Широкая улица бывала сплошь забита людьми, завалена досками и прочим материалом, из которого клепали преотличные китобойные лодки. Большинство мастерских работало круглый день, что бизнесу шло только на пользу. Хозяева ходили и поглядывали, как такелажники вьют канаты, плотники гладко остругивают дубовые мачты, а краснолицые кузнецы, морщась, плющат молотами раскаленное железо. Сегодня верфь пустовала. Половина мастерских уж несколько месяцев стояла закрытой. В тех, что еще работали, мастера сидели без дела, на худой конец – подметали пол или чистили печи. Некоторые повернулись в мою сторону и молча наблюдали, как я спешила вниз по улице. Один из них, Мартин Чайлд, который обычно шил паруса, высунулся из двери и, вздернув подбородок, окрикнул меня: