— У моего отца было много свободного времени и мало конкурентов. Сейчас другие годы. Распорядитесь с мальчиком, чтобы он здесь… не кашлял.
— Слушаюсь, хозяин.
«Жизнь крута, и надо быть в ней сильным, — подумал отец. — Ведь средства для жизни добываем мы, деловые люди». Он подумал, что надо на попятном ребёнку языке объяснить это как-нибудь сыну.
Они вышли из помещения на свежий воздух, и тут их догнал мальчик.
— Хозяин! Не выгоняйте меня! — кричал он, подбегая. — Хозяин, я вас очень прошу, я больше не буду кашлять! Я здоровый и вожу больше тележек, чем другие.
— Хорошо, хорошо. Иди работай, — с досадой сказал отец и повёл Фридриха к воротам.
Прошло несколько недель. Фридрих играл на улице с соседскими приятелями, когда мимо них прошла бедная похоронная процессия.
Следом за дрогами, на которых стоял обклеенный дешёвой тканью гробик, шла понурая женщина, несколько детей, двое рабочих с фабрики. Хоронили того самого фабричного мальчика…
Вечером Фридрих сидел в своей комнатке наверху вместе с дедом Ван Хааром, приехавшим на рождественские праздники, и отец нечаянно услышал их разговор:
— Я знаю, кто такой бог, — говорил Фридрих. — Бог — это злой, несправедливый старик. Он любит, чтобы его постоянно хвалили, и наказывает тех, кто ему мало кланяется. За что он уморил мальчика на фабрике? Вот мы все — здоровые, и дом у нас большой, а рабочие на папиной фабрике — больные, живут бедно. Почему им бог не помогает?
— Не говори так о боге, мой милый, — отвечал дед. — На бога сердиться нельзя. Бог всегда отличает послушных и умных мальчиков.
«Нехорошо получилось, — подумал отец, спускаясь с лестницы. — Надо сказать конторщику Зигфриду, чтобы он выдал пособие матери этого мальчишки. Да и в церкви заказать по нему мессу будет нелишним».
В Париже — революция! Это было невероятно, удивительно! Фридрих и слова-то такого раньше не знал — «революция».
Учителя в городском училище постоянно твердили, что королевская власть от бога. Пока король жив, каждым своим действием он осуществляет божий промысел.
Но, оказывается, против королей можно поднять восстание, ходить по улицам со знамёнами, на которых написано: «Свобода, равенство, братство!»
За массивной дверью в своём кабинете работал отец. В эти часы никто не смел мешать ему.
— На улице говорят, что во Франции революция! — Фридрих не удержался, распахнул дверь кабинета.
Отец не стал сердиться. Он взял французскую газету, которую принёс почтальон, просмотрел сообщения из Парижа.
— Добром это не кончится. После восстаний всегда наступает хаос и голод. Благодарение богу, в Пруссии твёрдая власть, да и мы, немцы, более благоразумны и не поддадимся этим разрушительным идеям.
Казалось бы, совсем недавно Фридриха привели в первый класс. Мама поставила его в школьном дворе рядом с двумя одинаково одетыми мальчиками и сказала:
— Это дети пастора Гребера, они хорошие, дружи, пожалуйста, с ними.
«Хорошие дети» боязливо держались за руки. Неожиданно на них с разбегу налетел мальчишка, толкнул, засмеялся и побежал дальше. Это был сын купца Бланка. Из дверей школы вышел учитель чистописания Рипе, лысоватый, с маленьким жёлтым личиком и унылыми бесцветными глазами.
Сначала Фридрих принял его и других учителей за пасторов, потому что одеты они были в чёрные сюртуки. Он ещё удивился тогда: «Зачем их здесь столько?»
А господин Рипе вдруг начал лупить какого-то непослушного ученика лакированной указкой. Потом кое-как построил ребят и повёл в класс.
В классе стояли чёрные парты и чёрная классная доска. Под огромным распятием — тоже чёрная учительская кафедра. Над доскою висел парадный портрет прусского короля Фридриха-Августа III. С потолка свисала газовая лампа. Учитель Рипе зажёг её, и она зашумела, как чайник.
Так начался первый урок.
А теперь, в октябре 1833 года, начинался последний учебный год в городском училище.
Братья Гребер, Бланк и Фридрих стали друзьями.
В первом классе Фридриху нравилось, когда учителя хвалили его. Евангелие он учил наизусть, в тетрадях старательно выводил красивые ровные буквы.
— Пошли после занятий побродим, — звал его друг Вилли Бланк.
— Что ты! — ужасался Фридрих. — На завтра ещё сколько учить!
— Да плюньте вы на этого зануду Рипе! — убеждал Вилли. — Мой отец говорит, что такого дурака надо ещё поискать.
— Господин Рипе ведёт праведную, богобоязненную жизнь, и тебе не пристало так говорить! — сердились братья Гребер.
Но всё это было в первом классе. Зато теперь, после трёх лет школы, как они потешались над тем же беднягой Рипе, как презирали обывателей-филистеров!
А филистерами оказались почти все взрослые в их городе. Передовые идеи века были им ненавистны. Филистеры не читали газет. По вечерам они увлечённо подсчитывали свою мелочную дневную выручку.
Главным филистером в Вуппертале был пастор Круммахер. Он так умел поучать прихожан, обращая лицо своё к всевышнему, проклинать грешников! Каждое слово пастора казалось таким же истинным, словно его произносил сам господь бог.
Однажды в кирке во время проповеди, когда пастор поносил членов общины за чтение книг, Вилли Бланк выпустил ему под ноги мышонка.
Этого маленького зверька он поймал у себя в подвале, а перед службой показал приятелям, вынув из кармана и зажав в кулаке.
— Мне могут сказать: роман написан христианином, значит, читать его можно? Я отвечу — нельзя! — гремел пастор. — Потому что книга эта нашёптывалась на ухо христианину дьяволом!
И в этот момент Вилли, сидевший на скамье с краю, незаметно опустил на пол мышонка.
Тот сначала замер, прижался к гладкой плите каменного пола, а потом вдруг побежал прямо в сторону пастора.
Пастор прервал свою речь. Мгновение он ещё вглядывался в мышонка, а потом закричал:
— Уберите! Уберите это немедленно!
Но никто не решался действовать. Да и попробуй поймай мышонка!
И тогда пастор, гроза прихожан, соскочив с кафедры, метнулся в сторону. А мышонок от испуга тоже заметался и, желая спрятаться куда-нибудь, видимо, решил, что лучшее место — пасторские брюки…
Когда он подбежал к ногам господина Круммахера, тот, всегда такой важный, визгливо причитая, помчался по проходу между скамьями к выходу на улицу. Самые серьёзные из прихожан с трудом удерживали улыбку.
После службы по городу прошёл слух, что сам дьявол пытался вмешаться в воскресную проповедь пастора Круммахера, подбросив в храм отвратительную тварь, но пастор доблестно изгнал зверя из храма и продолжил службу.
В тот же вечер отец позвал Фридриха в кабинет.
— Мы с тобой здесь вдвоём, сын, и твои друзья ничего не услышат. Скажи мне честно, кто из них напроказничал сегодня в церкви? — спросил отец, пристально глядя в глаза Фридриху.
Фридрих знал — врать грешно, но и выдать Бланка было невозможно.
— Я знаю, ты честный, правдивый мальчик. И сейчас ты не обманешь меня, — настаивал отец.
— Я знаю, кто, — с трудом выдавил из себя Фридрих, — но сказать не могу.
Это был первый случай, когда он не подчинился отцу.
А через несколько дней всё тот же Бланк принёс в училище книгу Гёте.
На уроке Рипе обучал их науке писать письма.
— Каждое письмо, — внушал он унылым голосом, — в зависимости от положения адресата в обществе уже с первых фраз должно нести оттенок возвышенного почитания или уважительного пренебрежения…
Он заставлял учеников зубрить эти обращения наизусть: кому положено писать «высокочтимый сударь», а кому — «милостивый государь».
— Наверное, за свою жизнь он, кроме письмовника, ни одной книги не прочитал! — говорил на перемене Бланк.
Перемена кончилась, и тут Рипе неожиданно приказал ученикам стоять возле своих мест.
— Что там ещё? — прошептал Бланк, сосед Фридриха по парте.
— Господа! Такое даже невозможно представить! Но… я подобрал под партой Бланка и Энгельса книгу Гёте! Мне страшно подумать, что вы читаете эту книгу, господа! Бланк, её принесли вы?
Вилли молчал.
За провинности отец до сих пор стегал его дома розгами, стегал угрюмо и жестоко.
— Пастору Круммахеру будет доложено о вас особо, Бланк. И с отцом вашим на собрании общины будет серьёзный разговор.
Бланк лишь беззвучно шевелил губами.
— Это не он, господин учитель, — сказал громко, неожиданно для себя Фридрих. — Это я! — И заметил удивлённый взгляд Бланка.
— Ах, это вы, Энгельс! Час будете стоять на коленях, остальным — садиться.
Фридрих пошёл в угол, куда ставили провинившихся.
После урока Рипе вручил Фридриху записку.
— Не думаю, что ваши родители обрадуются, прочитав её.
— Спасибо, Фридрих, — сказал Бланк, когда они вышли из школы. — Я пойду с тобой домой и всё расскажу сам, чтобы тебя не наказывали.
Дома, к счастью, была лишь мама.
— Госпожа Элиза, учитель Рипе написал вам записку, но Фридрих не виноват, — едва успев поздороваться, начал Бланк.
— А кто же тогда виноват? — грустно спросила мама, принимая записку. Не дочитав до конца, она заулыбалась. — Я испугалась, думала, вы натворили что-нибудь…
— Книгу Гёте принёс я, госпожи Элиза. — Теперь Бланк признавался без боязни.
— Да какой же в этом грех! — Мама даже пожала плечами. — Гёте — великий писатель, украшение и гордость Германии.
— А Рипе сказал, что Гёте — великий грешник.
— Для вашего Рипе чем лучше писатель, тем больший он грешник. — Мама снова улыбнулась. — Мойте-ка быстрей руки и садитесь обедать, а то, пока ты, Вилли, доберёшься до дома, ещё полдня пройдёт.
В Эльберфельдскую гимназию из городского училища переходили лишь немногие ученики.
— Каспар Энгельс был человеком простым, гимназии не кончал, но состояние увеличил вчетверо, — говорил отец полушутя.