Заметив, что русский насторожился, старик сказал успокаивающе:
— Ни-че-во, — и пальцем показал на свой рот. — Ез[38]. Ез, Иване.
Гриша все еще не понимал.
— Ез, Иване, — настойчиво повторял старик. — Зитра пшинесу. Хлеба, млеко[39].
Старик поднял фонарь, чтобы увидеть лицо русского. Увидел, видимо, не то, на что рассчитывал. Помолчал, подумал. Вспомнил что-то и улыбнулся.
— Хлеб, — сказал он по-русски. — Зав-тра принесу. Зав-тра вье-чером. Ку-шай, снез то.
И он усердно показывал на карман, во избежание недоразумений, на собственный.
Гриша понял, широко улыбнулся. За такую улыбку когда-то многие девушки с Усачевки пошли бы в огонь и в воду. Но старик удовлетворенно что-то прохрипел, шутливо откозырял и повернулся к русскому сутулой спиной. Гриша успел заметить, что, выходя из сарая, он задул фонарь.
Гриша остался один. Все, что сказал и сделал этот неожиданно появившийся старик, явно свидетельствовало о его намерении помогать Грише и дальше. Он немного приободрился. И зачем бы старику приводить сюда немцев?! Уж коли он принес еду, значит, без сомнения, знал о Гришином пребывании в сарае. Выдать его он мог бы сразу.
После еды Гришу клонило в сон, но он запрещал себе спать: думал о том, что его накормили, значит, в этом мире, который вдруг стал для него болезненно искаженным и неправдоподобно изменившимся, есть кто-то, кто знает о нем и по-доброму к нему относится. Ему захотелось помечтать, как когда-то в детстве перед сном в их маленькой квартирке на Усачевке. Как мечтал, когда с ним случалось что-то прекрасное и неожиданное. В то далекое время он говорил себе: «Не буду спать. Еще немножечко подумаю об этом…»
Заснуть мешали и пульсирующая боль в раненой ладони, и жжение в груди. Но Гриша надеялся, что старик накормит его и позволит отлежаться в сарае, пока он не начнет вставать. Вполне возможно, что этот человек совсем не такой, каким кажется. А может, он и с партизанами связан?
Гриша знал, что находится где-то высоко в горах. Это он все-таки успел заметить, когда его вел сюда тот оборванный улыбчивый парнишка, за которого он, как за последнюю надежду, в минуту отчаяния ухватился на железнодорожной станции. Помогали же им в Словакии самые разные люди, совсем не похожие на героев!
Да, надо найти связь. Только тогда он сможет продолжать борьбу.
Несмотря на отчаянное положение, в котором он оказался, Гриша всем своим существом надеялся продолжать борьбу. Он, как, наверное, любой советский юноша в ту пору, был непоколебимо убежден, что великая битва русского народа не может обойтись без его участия. А его нынешняя беспомощность равносильна дезертирству.
До того часа, когда безумный ефрейтор напал на Советский Союз, Гриша воспринимал слова «родина» и «народ» не без усмешки, полагая, что это уместно в миросозерцании юного интеллектуала. Но, как только опасность стала реальной, когда в его страну вторглись обуянные идеей мирового господства полчища «сверхчеловеков», усмешек как не бывало. Неодолимая любовь к Родине заняла все помыслы Гриши. Забыты были мечты о собственном будущем, которым он так часто предавался, забыты влюбленности, от которых он столько страдал. Осталось лишь чувство кровного родства со своей страной, с народом, из которого он вышел.
Обо всем этом Гриша, разумеется, никогда не говорил. Никакие слова не казались ему достойными выразить патриотическое чувство, да и не нужно это было ему. Он хотел быть солдатом, как Митя Сибиряк и многие другие, которых он узнал с тех пор, как мама и тетя Дуняша проводили его на московский вокзал.
Митя Сибиряк был отличный солдат и хороший человек. Но сейчас Гриша считал, что при налете на полицейский участок они совершили ошибки, которые им обоим слишком дорого обошлись: погиб Митя, а сам он попал в такое отчаянное положение.
А налет этот организовал Дмитрий, и все из-за своего неуемного желания раздобыть оружие…
После разгрома отряда, отступавшего из-под заснеженных вершин словацких гор на моравскую сторону, они с Митей остались одни. Сначала уходили с небольшой группой, но какой-то перепуганный деревенский житель выдал ее немцам — а те немедленно бросили против партизан сотню карателей. Каратели напали на группу, укрывшуюся в старой пастушьей хижине, стоявшей над глубоким обрывом. Партизаны рассчитывали, что здесь им удастся отдохнуть и собраться с силами.
Петр, цыган, парень немного старше Гриши, стоял той ночью в карауле. Вдруг он услышал повизгиванье собак, которых каратели не могли унять, а потом заметил и какие-то тени на склоне под хижиной и тогда открыл предупредительный огонь. Он погиб первым. Эсэсовцы прошили из пулемета место, где он стоял, и первая же очередь скосила Петра.
Митя Сибиряк выскочил из хижины, едва началась стрельба. На бегу он задел Гришу ногой по лицу, чертыхнулся. Гриша бросился следом за ним без оружия — автомат он потерял, когда уходил от преследования, переправляясь через реку, едва затянувшуюся льдом у берегов.
Партизаны, оставшиеся в хижине, начали отстреливаться.
Митя, надежно укрытый, открыл по наступающим немцам яростный огонь. Гриша, как всегда в бою, держался возле него.
Отбиться от немцев не удалось: они окружили хижину и закидали ее ручными гранатами.
Так погибли:
Петр Варади, цыган, по прозвищу Черный Петр, — этот веселый парень очень любил петь.
Войтех Житник, коммунист, бывший поденщик и вязальщик метел из валашской деревни, восстание освободило его из нацистской тюрьмы в Зволене. Он хорошо знал округу и жителей, был в группе проводником.
Йозеф Хлапчик, шахтер из Остравы, мастак на грубоватые шутки, даже в адрес родной матери, а на самом деле нежнейшей души человек.
Юрай Поничан, лесоруб. Весельчак и бабник: ни одна девушка не могла устоять перед ним.
Борис Мартемьянович Маторин, сержант Красной Армии. Раньше был учителем, а перед самой войной — литератором. Говорил мало и только о том, что, когда наступит мирное время, он купит дачу, будет попивать чаек и писать роман о войне.
Когда добрались до обрыва, Митя Сибиряк отшвырнул было в ярости автомат с пустой обоймой, но тут же поднял его и взглядом приказал Грише: «Прыгай!»
Гриша заглянул в озаренную луной, местами заснеженную глубину и пожалел, что у него нет крыльев. Он не прыгнул — скатился по крутому каменистому обрыву, инстинктивно хватаясь за острые камни. Почувствовал резкую боль в распоротой ладони, мелкие камешки хлестали его по лицу. Спуск, точнее, низвержение показалось ему бесконечным. И только низкорослый дубняк приостановил его падение. Он лежал, не зная, жив ли. Опомнился от резкого рывка и пары крепких оплеух, отвешенных ручищей Мити Сибиряка.
Эсэсовцам, ошалевшим от успеха, и в голову не пришло, что кто-то мог спастись. Это была одна из тех операций, которые в немецких рапортах фигурировали как «блиц-акцион». Количество погибших эсэсовцев в донесениях, как правило, сокращалось, зато неизменно возрастала численность уничтоженного противника.
Потом Гриша и Митя Сибиряк, усталые и голодные, бродили по окрестностям. Предательство, повлекшее за собой гибель группы, подорвало доверие к местным жителям.
На третий день им удалось набрести на одинокую горную избушку, за которой они сначала долго наблюдали, лежа в снегу на опушке. Из трубы поднимался дым, но никто из избушки не выходил.
Голод заставил их рискнуть.
В избе они нашли больного старика и перепуганного полуголого ребенка. На плите в горшке булькало какое-то варево. Митя вытащил оттуда кусок козлятины. Часть они съели на месте, остаток спрятали в сумку. Как сумели, поблагодарили старика, который отрезал им еще ломоть хлеба, и скрылись, приложив к губам палец.
После еды оба немного приободрились. Митю больше всего угнетало то, что они безоружны. Прижимая к себе автомат, он мечтал о полной обойме.
Но что может сделать советский солдат и сибирский охотник во вражеском тылу без оружия?! Он словно заяц на открытом месте. Митя горько сетовал и строил планы налета на жандармский участок. Ведь жандармы — единственные среди местного населения, у кого есть оружие. К тому же жандармы хоть и боятся партизан, но и сочувствуют им. Пожалуй, есть надежда, что они не станут особенно сопротивляться. Встретить жандармский патруль во время обхода — а это было бы самое лучшее — им не удалось, не удалось и разыскать партизан.
От избушки, где они разжились козлятиной, спустились в долину, к довольно большой деревне. Митя, немного понимавший здешний язык, разузнал у того старика, что в деревне размещен жандармский участок. О немецком гарнизоне старик ничего не слыхал.
Примерно в часе ходьбы до деревни они наткнулись на сгоревший дом лесника. Обугленные стены хотя бы укрывали от ветра. Устроились на пепелище, а когда стемнело, двинулись на разведку.
Всю ночь наблюдали за деревней. Днем, сменяя друг друга, следили за ней с лесистого холма. Пролетели самолеты, узнали — наши. Это был привет с Большой земли, но им помочь никто не мог. Солдаты, которым доводилось лежать в снегу, без оружия, голодными и обессилевшими, вдалеке от своих, во вражеском тылу, за тысячи километров от дома, поймут, что они испытывали.
Примерно в девять часов утра Гриша увидел, как из одного дома вышел коренастый жандарм. Его же вечером, незадолго до темноты, заметил и Митя Сибиряк. Жандарма сопровождал второй, судя по походке и фигуре, помоложе. Установить, пустует ли участок днем, не удалось. Но если и пустует, все равно заперт. Немецкие солдаты не появлялись.
Напасть решили следующей ночью. Продвигались ползком след в след. Гриша отметил: никто не может красться так бесшумно, как сибирский охотник. Даже чуткие деревенские собаки ничего не услышали. Митя умело выбирал путь, Гриша был уверен в успехе. Он верил Сибиряку, как верит мальчик мужчине, который годится ему в отцы и не раз показал себя в бою.