– Что там?
– Да. Она вне подозрений. Это не преступление – спать с жуликом, который не возникал в течение двадцати восьми лет, даже если этого типа убили, а на нем была найдена копия украденной картины. Если фальшивый Ларпан…
– Еще один фальшивый.
– …продолжал свою неблаговидную деятельность, она, по-видимому, не была в курсе. Ларпан – оставим за ним это имя – не жил постоянно в Париже. Он время от времени наезжал сюда. Как, впрочем, все богачи. Неделю назад он приехал из Швейцарии и остановился в отеле Трансосеан на улице Кастильон. Так значился на карточке гостиницы. Мы проверим это. Я сказал, что Женевьева Левассёр была его любовницей. Это правда и не совсем правда. Она спала с ним время от времени. В нынешнем году и в прошлом во время пребывания Ларпана в столице. Но она не следовала за ним в его перемещениях. В течение последних двадцати четырех месяцев практически не покидала отеля Трансосеан, где и проживает постоянно. Я говорю вам, мы ни в чем не можем упрекнуть ее. Ни в том, что она сама его убила… Всегда возможна драма на любовной почве, но у нее есть алиби, правда, довольно неопределенное… Ни в том, что пыталась скрыть свою связь с ним.
Сама нам в этом призналась во время проверки в отеле. Они оба так незаметно вели свое дело, что, я думаю, мы ничего бы не заметили без этих признаний. Отметьте, что когда она узнала, что ее любовник трагически погиб и мы, по-видимому, относимся к нему без особого почтения, то пожалела о своей откровенности, но было уже поздно. Итак, мы ничего не имеем против нее, и Женевьева находится вне подозрений, но общение с таким таинственным типом, как этот Ларпан, в наших глазах создает – как бы сказать?– неблагоприятное отношение, вы понимаете меня? И я не могу официально поставить ее под явное наблюдение. Ничто не оправдывает такую меру, и она, заметив это, тут же возмутится. А учитывал связи…
– Или связи того, кто ее содержит.
– …мы хорошо будем выглядеть. Поэтому необходимо соблюдать самую большую осторожность. Она знает слишком много людей. Весь Париж. Так, например, опознала тело, но ее имя не будет упомянуто. Попробуй скажи «человек из ее окружения», и пошло-поехало. В этой среде невозможно топать нашими грубыми башмаками. В то время как…
– …элегантный джентльмен моего типа…
– Вот именно. Вы себя очень точно описываете, Бюрма.
– Ладно, хватит лести. Не будучи Брюмелем, говорят, что я достаточно элегантен. И во всяком случае, я похож на что угодно, но только не на легавого. Впрочем, тем лучше. Но я не джентльмен. Ибо, будь я им, то отказался бы от вашего предложения, а вас выкинул бы за дверь.
– А я, если бы был настоящим фараоном, то и пяти минут не стал бы выслушивать вашу трепотню.
– Ладно. Теперь, когда мы оба высказались, давайте данные.
– Женевьева Левассёр, это вы знаете. Отель Трансосеан, вы тоже знаете. Апартаменты 512… Это совсем наверху, но ничего общего с мансардой.
– Кровати удобные?
– Я посылаю вас туда не для того, чтобы дрыхнуть.
– Кто говорит – дрыхнуть? Работает у Рольди, фирма «высокого шитья»?
– Да. Манекенщица.
– Ясно. Что я должен делать?
– Втереться к ней в доверие.
– Под каким предлогом?
– Я думаю, что Нестор Бюрма сам разберется.
– Не всегда. В конце концов я постараюсь найти что-нибудь. А сколько ей лет?
– Тридцать, но на вид ей лет двадцать пять.
– Тогда, должно быть, все тридцать пять.
– Нет. Тридцать.
– Пусть тридцать. Даже если тридцать пять, я – за. Постараюсь втереться к ней в доверие, как вы говорите.
– Это скорее приятная работенка, вы не находите?
– Все работы, которые поручают другим, приятные.
– Во всяком случае, откройте пошире глаза, если заметите что-либо…
– Знаете, старина,– сказал я.– Если я замечу что-нибудь, а в этот момент…
Я схватил одну из фотографий и постучал по ней:
– …мне придется выбирать между парой ваших бакенбард и этим бюстом…
– Вы выберете премию,– отрезал он.
Я поднял брови:
– Ах! Так шутки в сторону, можно сказать? А какая премия?
– Три миллиона.
– Предлагаемая Обществом друзей шедевров или что-то в этом роде?
– Да.
– Черта с два. Общество – фикция, и премия – фикция, как и картина, найденная на Ларпане.
– Не совсем так.
– О-о. А это случайно не мизансцена, цель которой посеять панику среди воров картин, если их несколько, и под* бить одного из них предать всю банду? Если этот один попадется в ловушку и выдаст других, то может не надеяться получить хоть полушку, а?
– Да, да,– ответил он уклончиво.– Фикция? Я уже поправил вас. И сказал: не совсем так. При случае премия попадет в карман честного человека, если тот найдет или поможет найти картину.
– Тогда у меня есть шанс?
Он улыбнулся:
– Гм… Скажем так: пятьдесят процентов шанса.
– Три миллиона, даже на пятьдесят процентов, это интересно.
– А сколько стоит сама картина при этих условиях? – спросила Элен.
– Несколько сотен миллионов.
– Ого!
– Вот именно!
– Значит, в любом случае стоит поискать ее,– сказал я.– А Ларпан? Так он вор или нет?
– Мы ничего не знаем,– вздохнул комиссар.– Мы идем вслепую… Можно рассмотреть несколько гипотез. Во-первых…
Он поднял пожелтевший от табака палец:
– …это был вор. При нем находились подлинная картина и копия, у него забрали его деньги и оригинал. В данном случае виновными оказались его сообщники. К несчастью, мы не знаем, где их искать на данной стадии расследования…
– А если они существуют, то должны были смыться.
– Да. С другой стороны, с момента его приезда в Париж те немногие люди, которых он посещал, безупречны. Во-вторых…
Он положил два пальца на рога моей трубки, словно вызывая быка на битву:
– На нем была не только фальшивая картина, которую он заказал, чтобы использовать в дальнейшем в каком-либо темном деле. Например, вернуть ее в Музей под видом подлинной. Кажется, он уже проделывал нечто подобное с Джокондой в 1912 году. Или же толкнуть коллекционеру, утверждая, что она настоящая. Короче, таская с собой копию, он стал жертвой какого-нибудь бандита, который интересовался лишь его деньгами. Честно говоря, мы не очень верим этой последней гипотезе. Самой правильной нам кажется первая. Но для второй гипотезы есть и вариант. Ларпан мог быть членом банды, которая хочет извлечь пользу из кражи картины Рафаэля, и по той или иной причине в подвале на улице Пьер-Леско имело место сведение счетов…
– Но почему в этом подвале? – спросила Элен.
– Подземный Париж не очень меняется,– сказал Фару.– Особенно в районе Центрального рынка. Я сказал вам, что некогда Дома, иначе говоря Ларпан, совершил жульничество. А это случилось в ущерб какому-то доверенному лицу. Ларпан должен был знать все ходы и выходы. Незадолго до того он, видимо, зашел их осмотреть, а потом назначил там свидание своим приспешникам. По всей вероятности, хотел объегорить их, а тот, другой или другие, не поддались на его удочку.
– И убийцы ушли, оставив на нем картину? -сказал я.
– Да, раз мы ее нашли.
– Почему же?
– Может быть, потому, что дело, которое они предполагали провернуть с этой копией, не получалось согласно их желаниям, а денег, имевшихся у Ларпана, хватило, чтобы покрыть все расходы. (Он всегда, кажется, носил с собой большие суммы.) А может быть, и по другой причине.
– Может быть, им помешали? Или было неосторожностью задерживаться?
Фару покачал головой:
– Им не помешали, и они могли задержаться, сколько хотели. Они могли бы поиграть в сражение… а вы сами знаете, какая эта игра длинная.
–…На сей раз это была короткая игра. Что есть кроме того? Какие-либо данные?
– Никаких. Мы плаваем. Но я стараюсь направлять наше плавание. Например, мы расставляем сети вокруг двух художников с Монпарнаса, специалистов по изготовлению копий, таких же безукоризненных, как и оригиналы, и которых мы уже беспокоили из-за этой виртуозности несколько лет назад. Мы знаем также двух-трех беспринципных коллекционеров. И следим за ними. Безупречные граждане, время от времени посещаемые Ларпаном, за которыми мы ведем незаметное наблюдение. Но я знаю, что это ничего не даст. Мадемуазель Левассёр тоже безупречна, но я считаю принципом, что в каждом криминальном деле слабым пунктом является женщина. Если что-нибудь должно дать трещину, то именно с этой стороны. К несчастью, мы не можем открыто заняться ею, и я вам уже объяснил почему. Поэтому я поручаю ее вам…
– Она будет в хороших руках,– утвердительно кивнула Элен.
– Я сделаю все как можно лучше,– сказал я.
– Надеюсь,– вздохнул Фару.– Эти фотографии не нужны?
– Я обойдусь оригиналом…
Он положил мадемуазель Левассёр в двойном экземпляре в карман рядом с сердцем.
– Но я не обещаю вам, что что-либо треснет,– добавил я.
– За исключением бюстгальтера девицы,– закончила Элен.
Глава пятая ГОРЬКИЕ МЫСЛИ НА ПРЕСНОЙ ВОДЕ
Они сидели втроем в мягких креслах холла и убивали время. Еще одно преступление, которое не окупается. Если бы им пришлось драться за свой кусок хлеба, они бы хоть немного шевелились. Один любовался своими ногами, второму никак не удавалось найти в газете статью, которая его заинтересовала бы, а третий пресыщенным оком критически разглядывал лепной потолок в стиле рококо. Эта лепка бесспорно была очень старинной.
Под ней за надраенной до блеска конторкой восседал консьерж отеля Трансосеан, напыщенный, высокомерный, гладко выбритый и полный сознания своего значения. И в самом деле, находиться между самой грустной, но в то же время одной из самых знаменитых площадей Парижа, где вздымается в небо Вандомская колонна, с одной стороны, и садом Тюильри, уютным тихим и мирным…, когда не бушует ветер революции, с другой стороны, это придает человеку определенный вес. Никогда не знаешь, как себя вести с таким холуем, важным и непроницаемым.