— Андрюха! — раздался из прихожей знакомый голос.
Бутылка падала так медленно, что я решил сходить в прихожую и обнять старого приятеля, с которым не виделся года три, и которого никак не ожидал встретить именно сегодня и именно здесь.
Приличные гости застыли. Уронив челюсти на стол и не особенно доверяя собственным глазам, они наблюдали, как некий мутный тип зачем-то швырнул к потолку бутылку дорогущего коньяка, а затем с полнейшим равнодушием к судьбе метательного снаряда отвернулся от стола и ушёл в прихожую обниматься с новым гостем.
За спиной взорвалась огромная салатница. Гостей забрызгало «Мимозой» и осколками хрусталя. Тёмное, пахучее пятно «Хенесси» медленно растекалось по белоснежной скатерти. Тишина звенела.
— Я надеюсь, — ледяным тоном осведомилась хозяйка, — больше Андрюшка ничего не умеет?
Где сидит покойник
В девяностые корреспондентов одной областной газеты начальство заставляло не только писать заметки, но и работать менеджерами по рекламе. Платили не тем, кто больше читал, много знает и лучше пишет, а тем, кто приносит больше денег. Иногда такой прагматизм приводил к интересным последствиям.
Самую крутую журналистку (то есть самого эффективного менеджера) послали на официальные торжества по случаю юбилея. Чествовали уроженца здешних мест, знаменитого архитектора Николая Львова. Задание это обрадовало журналистку чрезвычайно. Она рассуждала так. Если юбилей архитектора отмечают в администрации области; если туда приходят: губернатор со всеми замами, председатель законодательного, десяток-другой мэров и вся творческая элита региона, значит, подрядами архитектор, мягко говоря, не обделён. А раз подряды есть, то и денежки водятся. Стало быть, как только юбиляр подопьёт, надо разводить товарища на заказную статью про его архитектурное бюро и про него лично. Причём, по случаю юбилея заряжать следует минимум разворот (две полосы в середине газеты) плюс портрет на первой, которая по двойной цене идёт.
Годы жизни юбиляра (1753 — 1803) журналистку ничуть не смущали, поскольку относительно биографии знаменитости она пребывала в счастливом неведении.
На приёме журналистка долго пыталась вычислить виновника торжества и злилась на главреда, который почему-то не потрудился показать ей фотографию архитектора. Хищница решила действовать из засады — подождать, когда юбиляр засветится за столом. Должен же он, в конце концов, ответить хоть на один из бесчисленных тостов, провозглашаемых за его талант!
Зловредный покойник этой обязанностью манкировал, и часа через полтора журналистка от выжидательной тактики перешла к активным действиям. Она представилась сидевшей напротив породистой старухе с ниткой крупного жемчуга на морщинистой шее и спросила:
— Простите, а где же сам именинник?
Дама, которая представляла на юбилее потомков знаменитости, прокашлялась и на фоне моментально возникшей в зале почтительной тишины отчеканила:
— В фамильном склепе.
Поздно выпитая вторая
Празднуем в редакции 8-е марта. Во главе стола восседает главный редактор — умная, стильная женщина с хорошим чувством юмора. При этом она же — жёсткий, авторитарный руководитель, склонная к категоричности в высказываниях и поступках. Пить только начали, и после первой хозяйка редакции ещё не в духе. Обстановка крайне напряжённая. Народ смотрит в стол и боится слово сказать — идею 8-го марта главный редактор не любит, а если тост ей не понравится, то поди знай, как потом твоё выступление на зарплате отразится.
Главред с надеждой оглядывает проглотивших языки подчинённых, потом с тоской смотрит на стоящую перед ней полную рюмку, прокашливается и мрачно закуривает. Праздник оказывается под угрозой. Поскольку мне главред симпатизирует, я решаюсь рискнуть.
— Как говорил один мой знакомый охотник, поздно выпитая вторая — это напрасно выпитая первая!
Главный редактор едва заметно улыбается и с удовольствием выпивает вторую. Все с облегчением следуют её примеру.
Через несколько минут вновь повисает неловкая пауза, и главред спрашивает:
— Сергей, а насчёт третьей ваш охотник ничего не говорил?
«Верю, надеюсь, не пью…»
1997-й год. Главред областной газеты просматривает свёрстанную полосу перед тем, как подписать её в печать. На полосе — интервью со звездой, популярным эстрадным автором-исполнителем. Интервью появилось в газете так.
Местный телемагнат привёз столичную звезду выступить с концертом. Потом не лишённый журналистских амбиций магнат взял камеру и уединился со звездой не то в ресторане, не то в сауне. Телеверсию интервью он планировал выпустить у себя на канале, а газете заказал сокращённую печатную версию, чтоб дать анонс передачи. Кассета с исходником была, что называется, с пылу с жару — водитель магната привёз её в редакцию ранним утром. То есть часов через пять после записи.
Так вот, главред и спрашивает корреспондента:
— Валерий, поясните, пожалуйста. Почему вдруг интервью с эстрадным певцом у вас начинается с вопроса о выносе тела Ленина из мавзолея? Вроде седьмое ноября ещё не скоро. При чём тут вообще Ленин? Разве этот деятель про Ленина пел когда-нибудь? Ладно б Кобзона про Ленина спросить, но этого-то зачем?
Автор пытается объяснить. Сбивается, смущается, краснеет, и, наконец, решается:
— Понимаете, Марина Вячеславовна… Дело в том, что на тот вопрос, который на самом деле на кассете первым идёт, певец отвечает «Пидарасы!», ну, а дальше вообще матом.
Главред заинтересовалась и попросила показать ей исходники.
С первых кадров стало ясно: магнат с певцом пили давно, пили много и пили на равных. Люди явно были на одной волне. Оба светились от взаимной симпатии и понимали друг друга буквально с полуслова. Старательно выговаривая слова, магнат, лицо которого было неравномерно покрыто красными пятнами, оповестил установленную на штатив камеру о дате съёмки, своём имени, названии передачи, регалиях интервьюируемого и приступил. Первый вопрос был хоть и не про мавзолей, но назвать его банальным язык тоже бы не повернулся.
— Скажите, Юрий, как вы относитесь к творчеству Отара Иоселиани?
Впрочем, вопрос показался несуразным только нам. Певец будто всю жизнь ждал, когда ж его, наконец, спросят о фильмах Иоселиани. Реакция была мгновенной.
— Нет, ну а как я могу относиться к творчеству Иоселиани, если он — коммунист? А все коммунисты — пидарасы.
— Все? — деловито уточнил интервьюер, делая какие-то пометки в блокноте.
— Не все, — нам показалось, что певец как-то уж слишком легко сдал позиции, но он тут же посрамил скептиков. — Некоторые — гондоны.
— То есть вы за то, чтобы вынести тело Ленина из Мавзолея?
На этот вопрос артист ответил развёрнуто.
— Когда я был маленьким, все бегали в красных галстуках и дразнили попов: монах в синих штанах! А сейчас выросли, галстуки поснимали, рясы напялили. Недавно мне тут один такой пионер машину освящал. Моложе меня парень. Ну ведь всем же ясно, что в юности был он пионервожатым в лагере, у костра там сидел, песни мои под гитару пел, а второй рукой под шумок вожатую тискал… А теперь у этого пионера, которому без меня та вожатая в жизни бы не дала — прейскурант. Колёса освятить — одна цена, салон — другая, от угона — третья. А вода — из-под крана, хлоркой за километр несёт. И главное, сволочь, не признаётся, что меня узнал. А я-то вижу, что узнал, по цене вижу. Ломит втрое против обычного.
— Я вижу, вы верующий человек, — без тени сарказма и даже с некоторой завистью сказал магнат.
— Да, — ответил певец потупившись, — верующий. Я крещусь, пощусь и вообще всё делаю, как положено.
— То есть и не пьёте тоже?
— Не пью.
— Значит, вы тоже поддерживали Горбачёва и антиалкогольную кампанию 1985 года?
— Тоже. В 1985 году пошли первые комсомольские свадьбы, и я на них пел. То, что водку там наливали в чайники — враньё. Вся водка, прямо ящиками, стояла в туалетах. В мужских. А в женских — вино. В итоге гости не за столом сидели, а в сортирах. И нажирались там просто в говно, извиняюсь за рифму, вино — говно, в смысле, я имею в виду… А всё почему? Потому что закусить в туалете нечем, это я вам точно говорю. Я-то человек опытный, мне ж ещё на сцену, я-то сразу догадался закуску в карманы класть…
Глаза главреда сияют.
— Представить не могу, что автор с такой бомбой делать будет, когда проспится. А вот вы, Валерий, сделайте-ка копию с кассеты и передайте нашим юристам. Текст — расшифровка с самой минимальной обработкой. Брань — с отточиями. А заголовок — имя этого красавца и потом двоеточие: «…: верю, надеюсь, не пью».
Вино из-под ворот
Водители автобазы пили. А директор базы их ругал. Примерно так: «Совсем оборзели! Вино уже из-под дверей течёт!», ну, и дальше матом, разумеется. К фразе про «вино из-под дверей» директор питал особенную слабость: выражение это директор находил весьма остроумным и даже не лишённым некоторой литературной претензии.
Тут надо сказать, что водителям автобазы нередко случалось возить вино (гнилуху по-ихнему) в больших двенадцатитонных цистернах. Цистерны с гнилухой иногда оставляли на базе на ночь. И цистерны эти, конечно, всегда пломбировали. А вина водителям, естественно, хотелось. Взять вино незаметно — вот наша задача, решили водители и стали думать. Вскоре выяснилось, что задача решается на удивление просто. Не нужно договариваться с кладовщиками, не нужно искать пломбир и подделывать пломбы. А нужно в дне цистерны просверлить дырочку и нарезать в отверстии резьбу. После чего вкрутить в отверстие болтик. Когда в цистерне есть вино, болтик выкручивается, и из отверстия льётся вино. Льётся, конечно, медленно, зато верно.