В общем, всё стало у водителей хорошо, просто замечательно, но вот однажды сторож заинтересовался: чего это вдруг по пятницам водители не спешат в рюмочную, а подолгу курят возле цистерны с гнилухой. И эффект от курения выходит какой-то странный. Веселящий почему-то выходит эффект. Короче, нашел сторож тот болтик. И на радостях, разумеется, от души открытием попользовался. Настолько от души, что, набрав очередной чайник гнилухи, назад болтик уже не вкрутил.
…Ранним субботним утром в квартире директора автобазы зазвонил телефон. Трубка сообщила: «Срочно приезжайте. У вас там вино из-под ворот течёт». Директор сначала разозлился из-за внезапной побудки, но потом даже порадовался насчет выражений, в которых его проинформировали об очередной водительской пьянке («Вот ведь! Запомнили, сволочи, что им начальник говорит!»). По дороге он думал, как накажет безобразников. А потом приехал и увидел вино, которое медленно (зато верно) текло из-под ворот. Картина и впрямь не была лишена некоторой литературной претензии.
Пацаны не одобрят
В 90-е самым популярным российским бизнесом было бутлегерство. Это если выражаться сложно и использовать всякие культурные коды из высокохудожественных фильмов про американский сухой закон и Великую депрессию. А если сказать по-простому, то очень уж много водки у нас тогда подделывали. Причём, бодяжили не только водку. Подделывали и коньяк, и даже, вы не поверите, шампанское.
Помнится, встретил я в ту пору какого-то старого знакомого и задал ему дежурный вопрос: как, мол, сам? А он взял да и ответил на него развёрнуто: нормально, говорит, в полном шоколаде. Шампанское, говорит, делаю. Я слегка обалдел, представив сколько ж всего надо, чтоб шампанское делать. Бочки там, виноградники, брожение всякое, созревание, пузырьки и прочие высокотехнологичные линии по розливу. Где это, говорю, ты его делаешь? В Крыму, что ли? А он отвечает: так там же, говорит, и делаю — в подвале на вагонном. Помнишь, где у нас в 93-м склад был?
А я буквально на днях мимо того подвала проходил и никакого завода с брожением и созреванием там не видел. Как же, говорю, ты туда оборудование-то затащил? Там ведь как была на входе лестница в метр шириной, так она же и осталась.
Какое ещё, отвечает знакомый, оборудование? Кран с водой там всегда был, и дырка под унитаз тоже, а три старых ванны мне местные бомжи со свалки притащили. Теперь сидят и в ваннах притащенных этикетки с дешёвой шипучки отмачивают. А потом новые клеят, от советского шампанского. Шипучку, говорит, оптом по тыще взять можно, а советское тем же оптом по три идёт. Главное — знать, кому продавать, чтоб на предъяву потом не нарваться.
А вот водку подделывали люди посерьёзнее. И какое-никакое оборудование у них-таки имелось. Ванны, конечно, водочные бутлегеры тоже использовали — спирт с водой смешивать. Но были у них и штампы для вырубки пробок из алюминиевой фольги, да и этикетки вручную мало кто клеил.
Штампы, фольга и этикетки обычно в тех краях продавались, где настоящие ликёро-водочные работали. Умельцы, которые днём на работе для ликёро-водочных штампы делали, по вечерам в своих гаражах точно такие же на продажу клепали. А этикетки водочные с настоящего производства тырили. С этикетками, кстати, как-то раз забавная история приключилась.
Бандиты, с которыми товарищ мой знался, решили свой криминальный бизнес немножко диверсифицировать и тоже в бутлегеры податься. А меня через товарища попросили с умельцами их свести, которые нужные для бутлегерства штампы делают. Так уж получилось, что имел я в тех краях соответствующие знакомства, чего уж теперь скрывать, по истечении-то срока давности.
Приезжают, значит, бандиты оборудование закупать. Штампы там, фольга и прочая рутина. А как дело до этикеток дошло, бутлегеры вдруг разборчивость проявили. Тогда со времён СССР немного ещё времени прошло, и самой козырной водкой «Посольская» считалась: её в Союзе только в спецраспределители поставляли. А при рынке она как-то не пошла, ибо в производстве была дороже «Русской», ну, и в магазинах, знамо дело, тоже недёшево стоила, а народу тогда не до изысков было, ему бы, народу, что подешевле, лишь бы не травануться.
Короче, потребовали бутлегеры помимо двадцати тысяч этикеток от «Русской» продать им пятьсот этикеток от «Посольской». А нафига вам «Посольская», удивились умельцы, кто ж её у вас брать-то будет, из ванны-то разлитую? Тут уж пришла очередь бандитов удивляться: зачем же сразу брать? а нам? не можем же мы «Русскую» себе на стол ставить: другие пацаны такого лоховства не одобрят.
Василий Буслаевич и коньяк
Поступив летом на филфак, я впервые появился там ближе к концу осени. Начало учебного года пришлось пропустить из-за хлопот с работой.
Сокурсники сразу принялись давать ценные советы. Выяснилось, что через десять минут у нас УНТ, оно же устное народное творчество. Меня обязательно спросят, так как всю группу уже по три раза прокатали. Преподает милая такая старушка, которая левым ухом практически не слышит. Главное — не внушить старушке подозрение, что это её УНТ мне вообще не сдалось. За свой предмет старушка оскорбляется на раз, обидеть её можно хоть неосторожным жестом, хоть насмешливым взглядом, а в гневе она страшна. Так что необходимо заискивающе улыбаться, когда спросят — встать со стороны левого уха, но самое главное — надо за оставшиеся 10 минут выучить наизусть какой-нибудь кусок из «Былины о Василии Буслаевиче».
Тут же появилась книга с искомой былиной. Я открыл хрестоматию наугад, и сам удивился, до чего удачно. Дело в том, что пять дней перед этим пришлись на праздники. Сначала 7 ноября, потом пятница, которая поменялась местом с воскресеньем, затем совершенно законная выходная суббота, а за ней — день рождения приятеля в рабочее воскресенье… Ну и соответственно.
В общем, открытый наугад отрывок начинался знакомо.
«В та поры Василий Буслаевич отказываться-то не стал. (Sic!)
Подносили ему чару зелена вина в полтора ведра.
Принимал он ту чару единой рукой и выпивал чару единым духом.
И токмо купцы сидят и дивуются (тут почему-то хотелось вставить в текст эмоциональную ремарку от рассказчика: «Олени конченые!»)
— сами-то и по полуведра пить не могут».
Как известно, «зелено вино» — это водка. Факт поглощения водки в таких количествах вызывал уважение к персонажу и живой интерес к дальнейшей судьбе героя. Запоминался отрывок буквально единым духом.
Дальше все шло по обещанному. Милая старушка, её перемещения вокруг стола, мои манёвры с подсаживанием под левое ухо, копание в журнале, «…а кто это у нас такой… а почему это он ни разу… пожалуйста, прочтите нам…».
С нашим, как говорится, удовольствием.
«В та поры Василий Буслаевич отказываться-то не стал…»
Вдохновлённый питейными подвигами героя, читал я с чувством. Зависти, как минимум. И довольно быстро добрался до сцены подношения даров. Сейчас помню, что были там «Перва миса — бела серебра, втора миса — красна золота, а третья миса — червлена жемчуга». Вот это-та вот последовательность — белого, красного, то, сё — меня и сгубила. Если б, к примеру, сначала белого, затем червлена, и только уж потом — красного… А так я застрял на первой мисе, силясь вспомнить, чего же такого белого в ней подносили.
Увидев заминку, милая старушка улыбнулась и благосклонно кивнула. Экспрессии в моем исполнении было хоть отбавляй, и педагог радовался редкому студенту, который искренне увлёкся её непопулярным предметом.
Приободрившись, я выбрал самый очевидный в данном контексте вариант и продолжил:
— Перву мису — бела вина. Втору мису — красна вина. А третью мису — …
«Стоп», — подумал я, холодея. Это как же так? То Василий водку вёдрами хлещет, и тут вдруг под занавес перешёл на краснину, да ещё почему-то в каких-то мисочках… «Погоди… Какую краснину?! Это ж уже дары!!» — вихрем пронеслось в голове.
Заминка длилась не более двух-трёх секунд. Правило левого уха работало, и про вино старушка расслышала вряд ли. Дело ещё можно было поправить, вот только бы вспомнить, что там в третьей мисе… Однако народ в аудитории уже предвкушал финал. Все были уверены, что я нарочно. И сосед по парте решил помочь. После моего очередного захода на «а третью мису…», он громко выкрикнул:
— КОНЬЯЧКУ!
Чем напрочь похерил мою филологическую карьеру.
Папа устал
В нашей школе учился лыжник-вундеркинд Шура Иванов. Минимум половину каждого учебного года Шура проводил на сборах. С одной стороны, ему завидовали — кто бы отказался махнуть постылую школу на тренировки в какой-нибудь загадочной Ухте или на высокогорной базе в солнечном Бакуриани? Но была у этой медали и оборотная сторона. Обычные ученики сдавали экзамены два раза за всю свою школьную жизнь: после восьмого класса и после десятого. А Шура с третьего класса сдавал экзамены по всем предметам каждую четверть.
Как-то одноклассники спросили Шуру, ради чего он идёт на такие жертвы. Он минуту подумал и поведал, как на заре его отрочества, в пятницу, кажется, вечером, в дверь позвонили, и они с мамой обнаружили, что за дверью лежит мертвецки пьяный отец. Третьеклассник Шура помогал маме тащить отца до дивана, а мама говорила, что папа работал-работал всю неделю, чтоб им денежки заработать, и теперь вот сильно устал.
— И тогда, — сказал Шура, сидя перед одноклассниками с совершенно неподвижным лицом (он был похож на плохого русского из американского фильма времён холодной войны), — я решил: фиг я вам буду работать, когда вырасту. Буду спортсменом — я от спорта меньше, чем чем папа от работы, устаю.
Таланты и поклонники
В жилом корпусе спортлагеря не было туалетов. Днём спортсмены пользовались туалетами, расположенными на улице, однако по ночам отсутствие сортиров внутри здания становилось большой проблемой: на ночь администрация лагеря корпус запирала. Запирала не садизма ради, а безопасности для — чтобы подростки по ночам не шлялись по окрестностям и не искали приключений на свои, пардон, задницы. Само собой, окна на первом этаже были заколочены наглухо — иначе какой смысл запирать двери? Поэтому спортсменам помладше, которые жили на первом, в случае малой нужды приходилось пользоваться вёдрами.