Жизни и смерти яростный спор.
Сорок сапог износил я с тех пор.
Лес подо Ржевом в завьюженной бурке.
Тусклого неба пустынная ширь.
Греется мир у железной печурки,
В землю зарылся бессолнечный мир.
Черного-черного снега незрячесть:
Смерть перерыла сугробы…
Во мгле,
За вековыми стволами не прячась,
Не припадая к промерзлой земле,
В шлемах беленых, в овчине шершавой,
С передовой, из огня, издали —
Поступью твердой, весомой, державной,
Сомкнутым строем солдаты прошли.
И еще пели вдобавок…
Глубоко
Снег приминая, до самой земли,
Как боевые апостолы Блока,
Сомкнутым строем солдаты прошли.
И еще пели…
За облачной свалкой
Пламя погасло. Надвинулась ночь.
Даже и смерть показалась мне жалкой:
Видит и слышит, а взять их — невмочь!
Лес подо Ржевом. Снег подо Ржевом.
Сорок второй с его славой и гневом.
Жизни и смерти яростный спор.
Сорок сапог износил я с тех пор…
«Вся синь весны вошла в глаза мои…»Перевод Р. Морана
Вся синь весны вошла в глаза мои,
Но что в них вспыхнет вечером прозрачным?
Ты ждешь, я знаю, спутника Земли
Под номером каким-нибудь двузначным.
К расчисленному чуду я привык,
И мне теперь мерещится другое:
А вдруг красавец конь проскачет вмиг
И прозвенит бубенчик под дугою?!
«Сумерки, Волга…»Перевод Р. Морана
Сумерки, Волга…
И чудится мне:
Кто-то раскачивается на волне.
Нет, это пни тополей, осокорей,
Спиленных нами когда-то на дне
Будущего рукотворного моря.
Будто форсирует вплавь эскадрон
Темную реку порою тревожной…
И стороною опасной район
Наш теплоход обошел осторожно.
Это ведь я их рубил и губил,
И погребла их зеленая толща.
Сумерки, Волга.
А к нам из глубин
Богатыри поднимаются молча…
Первый холмПеревод Р. Морана
Первый холм…
Он весной осенен
Над повитыми мглою низами.
Знаешь, где возвышается он?
В нашей старой и славной Казани.
Первый холм…
Он превыше всего.
Когда мир был во власти туманов,
Неоглядным Заволжьем
с него
Молодой любовался Ульянов.
Первый холм…
Не высок и не крут.
Будут круче уступы и склоны.
Но досель еще юношу ждут
Одряхлевшие липы и клены.
Первый холм…
Он весной осенен
Над повитыми мглою низами.
Знаешь, где возвышается он?
В нашей старой и славной Казани.
ТАТУЛ ГУРЯН(1912–1942)Переводы В. Баласана
С армянского
Клятва
Над морем навстречу заре
колышется голубизна —
Венец голубых морей…
Незримые узы, страна,
навек породнили и нас,
И песни мои о тебе
написаны кровью моей.
И если когда-нибудь я
дышать перестану тобой,
Сойду на кривую тропу
иль сделаюсь в тягость тебе, —
То ты меня в землю втопчи
своею железной стопой,
И пусть раздается всегда
твой твердый и праведный бег.
«Хохочет ли ветер, вздымая песок…»
Хохочет ли ветер, вздымая песок,
Луна ли струит померанцевый сок, —
Здесь смерть и бессмертье — приветствую их!
И славлю, покамест мой голос не стих,
Того, кто и смертью бессмертья достиг.
1942
МИРВАРИД ДИЛЬБАЗИ(Род. в 1912 г.)
С азербайджанского
О чем говорят камниПеревод А. Кронгауза
Старых скал узнала лики,
Чуть приехала домой.
Если камни безъязыки,
Как же говорят со мной?
Бередят,
Тревожат душу
И забыться не дают,
Говорит один:
— Послушай… —
Говорит другой:
— Послушай,
Хоть бы несколько минут…
— «Колыбельную» послушай, —
Помнишь, мама пела тут?
Мне,
Как родственнице старой,
Возвратившейся в семью,
Детства давнего чинара
Подарила тень свою.
Красные макиПеревод А. Кронгауза
Ежегодно,
Где потоки с гор быстры,
Алых маков
Разгораются костры.
И восход бурлит в багряных лепестках,
Словно красные озера на лугах.
И по склону,
Что почти отвесно крут,
Ручейками
Маки красные текут.
Почему-то с детских лет
Что далеки,
Полюбила я вас,
Чудо-лепестки!
Два конца
Моего красного платка
Не поделят
Два весенних ветерка.
И конец платка,
Подхвачен ветерком,
Мака яркого трепещет лепестком.
Сами маки
На лугах дрожат, легки,
Как воздушные весенние платки.
Здешних девушек платки
Как маков цвет —
Веселей для ветерков забавы нет.
Кто вас вздумал
В первый зной нарисовать,
Чтоб украсилась весной Нахичевань?
Если больше видеть их не суждено,
Снова памятью
Приду к ним
Все равно.
ЧеловекПеревод Г. Регистана
Без человека ты нема, природа.
И не нужны все прелести твои.
Ты без него в тоске влачила б годы.
Как женщина без друга и любви.
К чему журчанье вод
И пенье птичье,
Дыхание цветов
И речек бег,
К чему весны нарядное обличье,
Когда бы их не видел человек!
Последний снег, что под лучами тает,
И хмурый дождь,
И солнечные дни
Лишь с человеком смысл приобретают.
А без него — кому нужны они!
Текли бы реки, пользы не давая,
Была бы скудной щедрая земля.
И, золото колосьев осыпая,
Тоскливо ждали осени поля.
И трелью не счастливой, а гнетущей
Звенел бы соловей в ночной тиши.
Заря, весна и в росах сад цветущий
К чему без человеческой души?
Кто станет любоваться алым маком?
Кого прохладой осенит листва?…
Природа, совершенна ты,
Однако
Без сердца человека
Ты мертва!
О Русь!Перевод Г. Регистана
Шли дожди без конца…
От утра до утра…
Вьюги выли,
Холодные дули ветра…
Лютовала зима…
Но в объятьях земли
Капли крохотных зерен спокойно росли.
Не пугал их мороз и сверкающий снег —
Стебли рвались навстречу цветущей весне.
Ты — такой же,
О русский великий народ!
Сколько выдержал ты за века непогод!
Но, широкою грудью встречая ветра,
Отстоял семена ты любви и добра.
И они расцвели.
И, как жемчуг, светла
Радость та,
Что в объятьях твоих я нашла!
Дочь Отчизны огне,
Где густые леса,
Где сливаются птиц и ручьев голоса,
Где грохочет на каждом шагу водопад,
Где ущелья в глубоком молчании спят,
От страны, ставшей садом, где дружба цветет,
Где фонтаны, как птицы, летят в небосвод,
Красоте твоей доброй и ласковой, Русь,
Поднести я подарок свой скромный берусь.
Эту песню мою
С теми песнями слей,
Что вовеки в груди не смолкают твоей!
ОЛЫК ИПАЙ(1912–1943)
С марийского
Горят лампочки ИльичаПеревод А. Ойслендера
Наш край марийский окружая,
Стоял дремучий лес стеной.
Томила душу ночь глухая.
Наш край марийский окружая,
Рабочий люд терзала стая
Вельмож, что правили страной.
Наш край марийский окружая,
Стоял дремучий лес стеной.
Мариец умирал. Бедою
Грозила пустота в ларе.
Одна мякина с лебедою.
Мариец умирал. Бедою
Гонимый, загнанный нуждою,
Он сох, как жерди на дворе.
Мариец умирал. Бедою
Грозила пустота в ларе.
Бедняк, поднявшись на рассвете,
Шел в лес — работать на других.
Просили хлеба, плача, дети.
Бедняк, поднявшись на рассвете,
Шел в лес — и, в спину дуя, ветер
Марийца гнал в полях нагих.
Бедняк, поднявшись на рассвете,
Шел в лес — работать на других.
Октябрьский свет взошел над нами,
Рассеял сумрак деревень, —
И светят окна вечерами.
Октябрьский свет взошел над нами,
Как новой, лучшей жизни знамя,
Пылает ярко каждый день.
Октябрьский свет взошел над нами,
Рассеял сумрак деревень.
По проводам бежит сиянье,