Арбатов подходит вплотную, но по-прежнему не прикасается. Только дышит мне в лицо парами алкоголя и смотрит глазами своими наглыми до невозможности, абсолютно чёрными в полумраке комнаты. Пристально смотрит, с привычным уже презрением и ещё чем-то новым: пугающим, непонятным, отчего внутри всё словно обрывается, заставляя не слушаться ватные ноги.
Господи, ну почему так жарко?
Да потому что дышать нужно, Маша! Только медленнее. Он не тронет, не посмеет, ведь рядом Димка – его лучший друг, единственный настоящий друг в этой своре продажных прихлебал. Говорят, они с детства не разлей вода, правда я до сих пор понятия не имею, что их может связывать таких же разных как день и ночь. Например, что для Исаева мечты, то для Арбатова – цели. Что для первого сила, то для второго – слабость. В то время как Димка в свои двадцать один, уже подкупает надёжностью и истинно мужской выдержкой, Мирон подавляет жёстким деспотизмом и сбивает с ног абсолютной непредсказуемостью. Никогда не знаешь, что он выкинет в следующую секунду, вот и приходится постоянно держать ухо востро.
Однако, сдаётся мне, Мир так увлёкся просверливанием воображаемой дыры в моём лбу, что думать забыл о намерении поговорить. Ну или передумал и теперь проверяет, насколько хватит моей выдержки. Только я не собираюсь быть подопытным кроликом, и цели мне его более чем ясны.
– Ты нарочно устроил поджог, – заговариваю первой.
– Естественно, иначе его с тебя было не снять, – Мир делает несколько неторопливых глотков из бутылки и протягивает её мне. – Выпьешь?
– Нет.
– Зря. Алкоголь, между прочим, величайший разоблачитель. Сколько можно водить Диму за нос? Покажи ему своё истинное лицо, – Мир угольно-чёрными пальцами всё-таки перехватывают мой подбородок, заставляя заглянуть себе в глаза. – Или я лично позабочусь, чтобы твою чёртову пломбу сорвал кто угодно, только не он.
– Тебе какое дело до этой... пломбы?
Я пытаюсь оттолкнуть его – мягко, почти умоляюще, но только усугубляю своё положение. Поставив бутылку на подоконник, Арбатов с размаху впечатывает ладони в поверхность письменного стола, стоящего за моей спиной, затем с грубым нажимом ведёт подбородком вниз по моей шее, царапая кожу жёсткой щетиной и заставляя плотнее прижиматься бёдрами к дубовому краю столешницы.
– Самое прямое, Машенька-монашенька. Самое прямое. Невинность твой главный козырь. Сколько ты его маринуешь – полгода, год? Да он когда тебя вскроет не то что под венец потащит, всё добро на радостях перепишет, – Мир пару секунд жарко дышит мне в шею, усиливая нервирующее жжение на свежих царапинах, затем медленно наклоняется вперёд, вынуждая неудобно прогибаться в спине. Так и подмывает спросить: как же понятия о личных границах? Но ему дистанция, похоже, до лампочки. Он продолжает говорить, а я кожей чувствую каждое тёплое вязкое слово. – Сразу его к праотцам отправишь, или потерпишь рядом с собой пару лет?
Ненавижу чувствовать себя марионеткой, но с Миром тягаться бессмысленно. Смутьян всё точно просчитал: в таком возмутительном, диком положении не то что осадить его не получается, слова еле слетают с губ. Они не генерируются в мозгу, не подбираются по смыслу, не формируются в звуки. Меня мелко и беспощадно колотит, но не от страха, скорее от возмущения.
– Что ты мелешь?
– Не перебивай. Слепых среди нас нет, тупых тоже. И не фыркай, я не так часто разбрасываюсь комплиментами. Отстань от Димы.
Он наклоняется ниже. Так низко, что мне приходится вцепиться в его футболку на спине, потому что кончики пальцев на ногах вот-вот оторвутся от пола и я рухну под весом спятившего Мирона прямо как есть – в летней расклешенной юбке... без нижнего белья. От одной мысли об этом накатывает паника и во рту неожиданно пересыхает, как будто внутри провернули раскаленный вертел. Что за напасть, не пойму?
– Это ты отстань от нас, – не выдержав, жалобно шиплю ему в макушку. – Я люблю его.
– Знакомая песня, – резко отстраняется Мир, но так и остается стоять между моих ног, глядя на меня сверху вниз с унизительным, совершенно неприкрытым отвращением. – Где-то я её уже слышал... Постой, это не твоя мамаша заливала её в доверчивые уши моего отца? До чего ж головокружительно взлетела карьера рядовой продавщицы! Одного муженька похоронила, второго... и это только те, о которых мне известно. Тебе освежить в памяти, как всё было? Ушлая дамочка поставила бизнес на поток, продала нажитое непосильными браками наследство и весь куш вложила в покупку гнёздышка в элитном районе. Чтобы поймать крупную рыбку, нужно закидывать удочку в правильное место, так ведь, Машенька? Она разбила семью моих родителей, сорвала джекпот и шустро укатила вертеть своим вдовьим задом, туда, где её никто не знает.
– Это совпадение. Они все сами! И папа твой... есть же результаты судмедэкспертизы...
– ... Которые установили смерть от передозировки средства для повышения потенции, – перебивает он, припечатывая мне рот указательным пальцем. – Надо же, почти шесть лет как-то справлялся, а стоило завещать вам процент прибыли "АрЕСа" и твоя мать так увлеклась отработкой, что через пару месяцев у богатенького Буратино не выдержало сердце! Твоя мамаша – чёрная вдова, Мария. И ты её маленькая ядовитая копия.
– Мама любила твоего отца, и к тебе, болвану, не хуже родной матери относится!
– Любила она! – вызверяется Мирон, после чего заходится простуженным смехом. – Это отец её любил! И Дима тебя любит. Что не очень хорошо, но, поверь, вполне решаемо.
– Мир, ты пьян, – упираюсь руками в твёрдую грудь. – Отпусти. Отпусти меня...
Я мечтаю провалиться под стол, когда сводный брат нависает надо мной, грубо сжимая мои щёки вымазанными сажей пальцами. Не больно, но страшно унизительно. Меня пугает его звериный взгляд и трение штанов о внутреннюю сторону обнажённых бёдер, а ещё терзает глубокая обида за маму и какое-то ошеломляющее липкое чувство, стремительно разливающееся под кожей сиропом. Такое приторное и горькое до скрипа этой самой сажи на зубах, такое тянущее и такое... необходимое.
– Найди себе другую жертву, паучонок, – лихорадочный взгляд Мира останавливается на моих губах и некоторое время прожигает их злобой – И прекрати смотреть на меня такими глазами, будто бы вот-вот кончишь. Бесишь.
– Поверь, это взаимно! – рычу, задыхаясь от возмущения. А в следующую секунду происходит то, чего ни я, ни тем более этот самовлюблённый оболтус никак не ожидаем. В голове будто щёлкает невидимый затвор, я резко выхватываю стоящие в вазе люпины, не глядя отбрасываю цветы в сторону и, пользуясь заторможенной алкоголем реакцией Мира, выплескиваю застоявшуюся воду ему в лицо. Естественно, большую часть проливаю на себя. Само собой его это не утешает.
От неожиданности он отшатывается, чем я и пользуюсь, чтобы отскочить на безопасное расстояние.
– Вот же дрянь, – недовольно кривится Арбатов, стирая свободной рукой капли с лица, чем смешивает мои мысли в кучу, оставляя на поверхности только недоверчивое удивление.
Во-первых, я впервые даю ему отпор, а во-вторых, что-то непохоже, чтобы сводный брат спешил меня наказывать. Но поспешность накатившего вдруг облегчения становится очевидной едва Мир вперяется в меня насмешливым взглядом. Всё выражение его лица сквозит снисходительной иронией и только за это я готова снова повторить свой подвиг. Например, плеснуть в него оставшимся виски и показать этому диктатору-переростку что такое настоящее фаер-шоу.
– Лучше не пытайся противостоять мне, облажаешься. Ты уже облажалась, – послав мне одну из своих самых волчьих улыбок, он как ни в чём не было забирает оставленную на подоконнике бутылку и беспечно насвистывая идёт к двери. – Я домой. Тебя подбросить, паучонок?
– Не нужно, такси вызову.
Оставаться действительно нет больше ни смысла, ни желания, всё равно вечер безнадёжно испорчен и что-то мне подсказывает, что это только начало.
Глава 3. Быль о потерянном времени
Мир
Неделей ранее...
Впервые вижу чтобы дождь начинался так внезапно. Пару минут назад вполне себе ясное небо освещало полуденное солнце, и вот уже по морде хлещет обжигающе холодный водопад, щедро разбавляя оставшийся на дне моего стакана виски. Природный душ бодрит на ура, но я предпочитаю вернуться в привычное состояние алкогольной полукомы. Слишком уж манит распахнутое окно соседнего коттеджа. Жаль для каждой из связанных с ним фантазий в Уголовном кодексе предусмотрена определённая статья.
Вскочив с шезлонга, кидаю тоскливый взгляд на мгновенно намокшие шорты, прикидываю расстояние от бассейна до дома, вспоминаю гнетущие эхо пустых комнат, где от отца остался только портрет над камином, и уверено шлёпаю под навес беседки. Мне нет особой разницы, где надираться, но вероятность словить белочку в четырёх стенах значительно возрастает. Я успеваю отряхнуть мокрые волосы и потянуться к лежащей на столе пачке сигарет, когда краем уха за шумом дождя улавливаю звук торопливых шагов.
Какого чёрта здесь постоянно кто-то ходит?
– Ой-ё-ёй!
Скорее на рефлексах, чем осознано перехватываю собирающуюся распластаться на скользких ступенях сводную сестру. Лучше б мамаша её пришла, тогда даже в окно лезть не пришлось бы. В глаза ей глянуть хочу. Спросить хочу, свою жизнь, шкура, во сколько оценивает?
– Я что, где-то не заметил табличку "Проходной двор"? – хмуро смотрю в огромные лазурные глаза, как всегда не знающие куда спрятаться в моём присутствии.
Нет... Нет, малявка! Только не вниз. Там у меня шорты колом стоят – того и гляди пар поднимется, таким пожаром в паху прострелил впечатляющий вид на округлую грудь с призывно торчащими сосками. Шлёпнется в обморок – рыцаря включать не стану, пусть лежит хоть до завтра. Я недотрог откачивать не нанимался. И вообще, лифчик носить нужно. Тем более под такие тонкие платья. Да ещё в дождь! Особенно, когда рядом ни души.
А ведь действительно, мы не родня, нам здесь никто не помешал бы...