1
— За речкой, за рощей... — Клара начинала высоким тонким голосом.
Густым, низким подхватывала Ника, а потом — все, кто как умел, в лад и не в лад, но дружно, задорно. Озеро далеко, без песни не доберешься, а купаться всем хочется.
Клара любила запевать, любила это состояние приподнятости, когда поешь, любила, как запевала, идти впереди, рядом с вожатой. Песен она знала много, пела охотно, вытягивала всех, когда песня сникала и переходила в невнятное бормотание, увлекалась, задирала голову, втыкаясь носом прямо в солнце, зажмуривая глаза, чтоб, не видя его, ощущать его горячую ласку.
Тонкий голос Клары опирался на голос Ники и, хотя был ярче и звонче, терялся и дрожал, когда Ника замолкала. Иногда они пели только вдвоем, совсем не походные песни. Песен этих почти никто не знал, хотя это были очень хорошие песни. Иногда их пели родители Клары. У Клариного отца приятный тенор, у мамы — такой же высокий, тонкий, немного резковатый, как у Клары, голос, для дуэта они не очень подходили, но все же как-то прилаживались друг к другу, пели хорошо, задушевно; видно было, что все, о чем они поют значительно и дорого для них.
Как-то Клара начала напевать одну из этих песен, Ника подхватила. Почему-то и Ника их знала.
Расшумелся ковыль, голубая трава,
голубая трава, бирюза,
Ой, геройская быль, не забыта, жива,
хоть давно отгремела гроза...
Или вот эта:
Маруся Бондаренко лежит в степи глухой
В походной портупее и шапке боевой...
А про маленькую девушку в солдатских сапогах выучили все, и когда Клара запевала, подхватывал весь отряд:
И рядом с нами в кожаной тужурке,
В больших изодранных солдатских сапогах
Шагала гордо женская фигурка,
Шагала девушка с винтовкою в руках...
Эта девушка была такого же маленького роста, как Клара, она погибла, защищая знамя, а кто-то вот сложил про нее песню.
Хотя и Клара, и Ника, и другие девочки в их отряде вышли из пионерского возраста — все они перешли в девятый класс, — им было очень хорошо в лагере. Ведь из-за войны ездить в пионерские лагеря не пришлось.
Лагерь занимал несколько деревянных дач в центре курортного городка, расположенного неподалеку от областного центра. Когда-то здесь жила польская буржуазия, пила прославленную воду «нафтусю» и «юзю», потом лечили свои печени и почки немецкие офицеры. Сейчас большинство дач пустовало, курортные сооружения разрушены, запущенный парк переходил в лес, густо поросший орешником и ежевикой.
Пионеры «паслись» в лесу, идя на озеро и обратно, набирали мягких, еще молочных орешков, потом перебрасывались ими с мальчишками, которые жили в соседней даче.
Озеро тоже было запущено: купальни разбиты, доски на искусственных деревянных пляжах, разбросанных по всему озеру, подгнили; на глубоком месте стояла вышка для прыжков, но очень высокая, ребятня прыгала с ее нижних этажей.
Девочки в комнате были из разных районов области. Клара и Ника — из города. Но обе они в город приехали недавно и познакомились только в лагере. Были они очень разные, и не только характерами, но и внешностью.
Маленькая, беленькая, подвижная Клара — все переливы настроения на ее круглом курносом личике. Как бы она ни печалилась, слегка заостренный ее носик не поникал, торчал задорно вверх, смеялись веснушки и поднимались удивленно и радостно тонкие круглые бровки, ожидая от окружающего только хорошего. Из круглых глаз, рыже-зеленых, с короткими загнутыми ресничками, одинаково легко выкатывались и слезы и смех. Клару редко звали по имени — чижик, коза, стрекоза, пуцвиринок (воробышек).
Ника — высокая, широкоплечая, с крупными прямыми чертами лица. Смуглое темноватое лицо Ники казалось бы угрюмым, если бы не глаза: светлые, всегда внимательные, «говорящие» — называла их мама. Да еще родинка над верхней губой, сбоку. Ходила Ника крупно, размашисто, движения ее были резковаты, суждения решительны и категоричны. Она была всегда сдержанной, холодной и этим отпугивала подружек. Но Клара прилепилась к Нике, она будто не замечала ни резкости, ни холодности.
У Клары была очень удобная способность обходить то, что было сложнее ее понимания. Когда Ника замыкалась и как-то непонятно печалилась, Клара не расспрашивала — что да почему. Просто тормошила, тянула в игру, бывала даже назойливой.
Ника не сердилась. С Кларой они ладили.
2
Они лежали рядышком на теплых досках, не принимая участия в ребячьей суете. Не так часто выдавались чистые солнечные дни, вечно у гор бурлили и ссорились тучи, толкаясь о вершины и не умея через них перескочить. Эти скандалы кончались громом и слезами, и почти ежедневно городок поливался дождем. Все было насыщено влагой, солнце не справлялось с нею, даже доски слегка парили.
— Как в бане, — сказала Ника, подставляя солнцу свое и без загара смуглое лицо. Сколько бы она ни жарилась, тело ее только смуглело да все больше золотился пушок на руках и ногах.
Клара прикрывалась косынкой: она сразу вся наливалась розовым цветом, как будто не кожа краснела, а выступал он изнутри.
— Вы надолго в Западную приехали? — спросила Клара. Хоть и были они все время вместе, поговорить не пришлось: то поход в кино, то на озеро, то в лесопарк за орехами, то игра в волейбол. Сейчас все барахтались у берега, а девочки переплыли к дальнему помосту-пляжу и остались вдвоем.
— Не знаю... Маму прислали, чтоб она сделала памятник генералу, который погиб при освобождении города. Сколько она будет работать, столько мы и будем здесь.
— Она что — художница?
— Скульптор...
— А мы, наверное, надолго, — не дожидаясь Никиных вопросов, сказала Клара и не без гордости добавила: — Мой папа в обкоме работает. Он часто в командировки ездит, мы с мамой всегда за него переживаем. Знаешь, в селах, в Карпатах, — бандеровцы... — Эти слова Клара произнесла беззаботным голосом, отковыривая от досок и бросая в воду гнилушки.
— А у меня нет папы, — сказала Ника.
— Погиб?
— Не знаю. Мне кажется, его и не было никогда.
Клара фыркнула:
— Такого не может быть. Откуда же ты взялась?
— Мне иногда кажется, что ниоткуда, прямо из всего, что вокруг: из неба, из воздуха, из озера, из солнца...
— Придумаешь тоже.
— Когда все время одна, еще и не то придумаешь... Ну ладно, хватит, — прервала она себя, заметив на Кларином лице недоумение и сочувствие. — Смотри, какая странная компания!
На берегу остановилась легковая машина, из нее вывалились две девочки, а может, и девушки в ярких воздушных платьях и соломенных шляпах с огромными полями и двое ребят в светлых костюмах. Наряд их был явно не пляжный, но, видно, они и не собирались купаться. Девочки, высокие, тонконогие, да еще в туфлях на каблуках, отошли к деревьям, стали причесываться, поправлять платья.
— Шифоновые, — сказала Клара. — Самые модные...
Ребята, сняв пиджаки и повесив их на дерево, достали из машины какое-то полотнище, расстелили его на траве, стали извлекать из сумок свертки, бутылки; все это раскладывали и расставляли на скатерти, брошенной поверх полотнища.
Один из них, широкоплечий, круглоголовый, пошел вдоль берега, остановился с той стороны, где расстояние до помоста было самым коротким, приложил руку козырьком к глазам и начал бесцеремонно разглядывать Нику и Клару.
— А бабенки ничего! — крикнул он своей компании, нисколько не заботясь, что незнакомые девочки слышат его.
— Идиот! — прошептала Ника и прикрыла лицо концом Клариной косынки.
Клара, приподняв краешек косынки, украдкой наблюдала.
Товарищ круглоголового отвлекся от своих хлопот, подошел к берегу и тоже стал глазеть на девочек.
— Эй! — снова крикнул круглоголовый. — Красотки, плывите к нам! Нам как раз вас не хватает!
Он еще что-то добавил, чего девочки не расслышали, и громко захохотал.
— Придется плыть к своим, — сказала Ника. — Не дадут позагорать спокойно.
Но ребята направились к деревьям, компания стала рассаживаться вокруг скатерти.
Ника и Клара повернулись к ней спиной.
Плескалась под досками вода, вопила ребятня на пляже, смеялась и что-то выкрикивала компания, но так было много воздуха, простора, что звуки, возникая, сразу улетали ввысь и не тревожили.
Разморенные солнцем, девочки начали подремывать, как вдруг совсем близко раздался плеск, и когда они сели и оглянулись, круглоголовый уже влезал на плот, другой паренек подплывал к нему. Прыгая и вытряхивая воду из ушей, круглоголовый в упор, внимательно разглядывал Нику и неопределенно усмехался.
— Гарри Миг! — он шагнул к Нике, протягивая руку. Но она руки не подала, поднялась на ноги, отошла к краю помоста. — А это небезызвестный в школьном мире Алик Рябов — Али-Баба, прошу любить и не жаловаться! — Он подвел к Кларе высокого тонкого паренька, который успел вылезть на плот и отряхнуться.
— Вы что, иностранцы? — насмешливо спросила Ника.
Клара поежилась, виновато взглянула на Нику и, сидя, протянула пареньку руку. Он дернул, Клара взлетела, повалилась на него.
— О! — воскликнул Гарри. — Какая крошка! Симпампулечка!
— Кошечка! — в тон продолжал Алик. Он приложил пальцы к губам и послал Кларе, чуть не ткнув ей в лицо, воздушный поцелуй. — Как же зовут это дитя природы? Впрочем, имя мы дадим сами... Пончик!.. Нет, старо... Пупчик!.. Не поэтично... Нашел: Пупочка! Пупочка, такой вот турнепс.
Эту вычитанную где-то фразу он повторял через каждые два-три слова. Ника подумала: он сам как турнепс — длинный, бескровный, синюшный. Во время войны, в эвакуации, они с мамой досыта наелись этого турнепса.
— Пупочка? Браво, подходит! — хлопнул в ладоши Гарри. — Дать новое имя — таков закон компашки!
— Вновь окрещенную — в купель! — Алик толкнул Клару, и она полетела в воду, растопырив руки и ноги.
Ника прыгнула за нею. Клара, обиженно всхлипывая, плыла к берегу.
Гарри нырнул, выскочил перед Никой, загородил ей дорогу.
— Пропуск — ваше имя, сеньорита!
Ника резко повернула и поплыла к другому берегу, но Гарри снова оказался впереди. Тогда она свернула к вышке. Гарри плыл следом.
Ника взобралась по шатким ступенькам на первый ярус, потом на второй, третий. И все время слышала за спиной Гарри. Оказавшись на самом верху, она обернулась и резко, гневно спросила:
— Что тебе, в конце концов, нужно?
— Только имя.
— А разве твоя кличка — имя?
Гарри вскинул брови, губы его дрогнули в полуусмешке. Козырнул.
— Игорь Мищенко к вашим услугам, сеньорита! А ты?
— А я без имени. У меня нет имени! По крайней мере для тебя.
— Я давно хотел познакомиться с такой вот недотрогой. Штучка и Беця из нашей компашки стильные девочки, но мне с ними скучно. И уж если я чего-то захочу... Все равно скажешь!
Игорь наступал на Нику, она отодвигалась, пятилась, пока не оказалась на доске, выступающей далеко над водой. Доска пружинила, потрескивала. Ника подумала, что доска такая же изношенная, подгнившая, как все сооружения вокруг.
— Или прыгай, или давай знакомиться! — Игорь снова протянул руку, оставаясь на площадке, на доску не ступал. — Компашка у нас что надо, не пожалеешь... Ты мне сразу понравилась. Ну? — Он покачал доску ногой.
Ника повернулась к нему спиной. Как далеко видно! Лесистые горы совсем рядом, деревья на склонах различишь: кричат ребята на пляже — такие махонькие букашки; машет галстуком пионервожатая, жест очень выразительный: не смей, не смей прыгать! Внизу далекая глубина под поверхностью озера. Интересно, сколько метров? Страшно! А сзади наступает этот наглый, губастый. Лучше умереть, чем поддаться ему!
Ника сложила над головой руки, вытянулась в струнку и уже в воздухе услышала испуганное с вышки:
— Не надо, я уйду!..
Вода оглушила, ослепила, но это только миг. Ника вынырнула, вдохнула и поплыла к берегу. Навстречу в воду посыпалась ребятня, с берега орали девочки из ее отряда: «Ура! Ура!» Будто она подвиг совершила.
Выйдя на берег и еще не слыша сквозь какую-то пелену возмущенной скороговорки вожатой, Ника оглянулась на вышку. Отсюда она не казалась высокой — нормальная вышка. Прислонившись к перилам, в задумчивой позе стоял губастый и глядел в ее сторону.
3
Ника и Клара сидели на балконе. Происшествие на озере они давно уже обсудили. Ника читала, Клара делала ей прическу: громоздила какие-то немыслимые султаны волос, перевязывала разноцветными лентами.
Снизу, со стороны мальчишеского корпуса, донесся шум, смех, кто-то замогильным голосом проревел:
— Внимание! Внимание!
— А может, из-за тебя? — не оборачиваясь, ответила Ника, и обе стали смотреть вниз.
Клара и Ника кинулись к перилам. Когда показалась голова Ники, в хохлах и бантах, внизу грянул смех, но Ника, не обращая внимания, крикнула сгрудившимся под балконом мальчишкам:
— Что там у вас?
— Опять Вовка Сопенко что-то затеял, а все из-за тебя, — сказала Клара.
Мальчишка в бумажном колпаке и накинутой на плечи простыне, изображая глашатая, с завыванием гундосил в скрученный из газеты рупор, за ним шествовал другой, в таком же одеянии, неся в высоко поднятых руках огромное яблоко. Выло известно, что прошлой ночью мальчишки совершили набег в чей-то сад. Бесхозных садов было много, и это не очень преследовалось. Утром мальчишки перебрасывали со своего балкона девочкам яблоки и сливы, но такое огромное желтое яблоко с красной щекой трудно было встретить даже на заваленном яблоками базаре.
Из комнат выскочили девочки, облепили перила балкона, а глашатай вещал:
— Это яблоко предназначено той, что всех прекрасней! Просим обитательниц балкона провести разбирательство, объективное и справедливое, и присудить сей прекрасный плод самой достойной!
— Ура, ура, ура! — трижды прокричала толпа мальчишек, яблоко было доставлено «пажем» на балкон и вручено Нике.
— Почему мне? — смутилась Ника, но «паж» уже скрылся.
Внизу Ника разглядела Володю Сопенко, но он повернулся к балкону спиной и с независимым видом отошел от мальчишек.
Ника нисколько не сомневалась, что эта затея его. Кто еще из мальчишек знает о споре трех богинь из-за злополучного яблока с коварной надписью: «Той, что всех прекрасней»? А Вовка напичкан всякими сведениями.
Ника держала гладкое теплое яблоко в ладонях, Клара дергала ее за вихор и просила:
— Ну давайте, давайте же судить!
В это время к воротам подъехала машина, та, что была у озера. Из нее вышел Гарри. На территорию лагеря посторонних не пускали, и он подозвал к забору Вовку Сопенко. Было видно, что они давно и хорошо знакомы. Это удивило Нику: что может быть у них общего?
Игорь о чем-то расспрашивал, потом они вместе обернулись, поглядели на балкон. Ника отшатнулась, спряталась за столб, но Клара, усевшись на перила, демонстративно разглядывала Игоря и девочек в машине: здесь она не робела, здесь она у себя дома, пусть смотрит кто хочет, если не лень.
Игорь галантно шаркнул ножкой и махнул Кларе, как старой знакомой. Клара показала ему язык.
Компания уехала.
Ника, сунув яблоко Кларе, выбежала во двор, подошла к Володе:
— Что ты ему сказал?
— Сказал, кто есть кто...
— Кто тебя просил?!
— Не знал, что вы с Кларой засекречены. Напрасно ты сердишься, секрета все равно не получится. Учиться-то будем все в одном классе, с Рябовым, Бецкой и Штукиной, только Игорь в вечерней.
— А машина у них чья?
— Игорева папеньки, конечно. Для своего отрока он ничего не жалеет.
Ника пошла к своему корпусу.
— Вы уже выбрали прекраснейшую? — крикнул Володя вслед.
— Если это тебя так волнует, выбери сам!
Яблоко разрезали на столько ломтиков, сколько девочек в отряде, и съели, демонстративно усевшись на перила балкона, держа ломтики двумя пальчиками, чтоб мальчишки лучше видели.
А учиться всем вместе не пришлось: осенью школы разделили на мужские и женские. Клара и Ника оказались в одном классе с Леной Штукиной и Симой Бецкой.
4
Лена Штукина пригласила Клару и Нику к себе на день рождения. Ника наотрез отказалась: никаких дел с Симой и Леной у нее не может быть. Клара, посоветовавшись с мамой, согласилась. В том, чтобы ближе познакомиться с девочками и мальчиками, мама не находила ничего плохого, тем более что сама она уже познакомилась с мамой Симы Бецкой и та ей понравилась.
Вместе с мамой они подобрали подарок для Лены — отрез шифона на блузку. Они всегда жили скромно, никаких отрезов у них не водилось, и из этого, купленного на рынке, еще не решили, кому сшить блузку, маме или дочке. А теперь они единогласно решили подарить отрез Лене. Ни Кларе, ни ее маме не хотелось ударить в грязь лицом перед новыми знакомыми.
Лена жила на центральной улице, в доме, стоящем в глубине красивого сада — с аллеями, какими-то ажурными загородками, оплетенными диким виноградом. В саду преобладал красный цвет — красное легло на осенние листья винограда, вдоль главной аллеи потряхивали длинными алыми ягодками кусты барбариса, на небольших клумбах, разбросанных среди травы, кричали настурции красным цветом всех оттенков, от оранжевого, пламенеющего, до приглушенного, тяжелого, как на бархатных драпировках в театре. В тон были подобраны и сорта георгинов, посаженных близко к фасаду дома.
Дом, со стеклянными фонариками закрытых балконов по углам и красной черепичной крышей, был увит плющом, маленькие окошечки второго этажа доверчиво выглядывали из этого заслона.
Во всем была какая-то тихая торжественность, совсем не соответствующая характеру Лены. Клара подумала, что садом и цветами занимается кто-то другой — не Лена.
Лена, как радушная хозяйка, встретила Клару в передней; подлетел Алик Рябов, бесцеремонно крикнул: «Привет, Пупка!» — однако жакет помог снять по всем джентльменским правилам.
В галифе с острыми висячими углами и курточке, сшитой на манер полувоенного френча — с двумя нагрудными карманами и отложным воротничком, Алик показался Кларе не таким тощим и разболтанным.
Клара неловко протянула Лене сверток с шифоном, пытаясь сложить поздравительные слова в вежливое предложение, но от поздравлений Лена отмахнулась, ловко выхватила кусок шифона из бумаги, размахивая им, вбежала в комнату: «Вот еще! Пупочка принесла!» — будто у Клары другого имени не было. Это покоробило Клару, но она ничего не сказала, чувствуя себя очень стесненно.
Шифон Лена сунула под диванную подушку, где уже лежали какие-то подарки.
Игорь Мищенко, не вставая с подоконника, приветственно махнул рукой. Сима Бецкая, сидящая у рояля, пробежала по клавишам пальцами — это означало «здравствуй». Незнакомый мальчик в черном костюме, очень отглаженный, чистенький, поднялся с дивана, молча наклонил голову, как английский лорд перед знатной леди. Лена бесцеремонно дернула его за руку:
— Хомячок, хватит фасонить, подай руку!
Мальчик послушно подал руку.
— Витя.
Был еще один мальчик, в солдатской форме, сапогах. Он стоял, облокотившись о рояль, на Клару взглянул равнодушно, отвернулся, стал листать журнал. Он не скрывал своего превосходства над остальными, и к этому здесь привыкли. Клара почувствовала себя лишней, неловко присела на краешек дивана рядом с Витей. Витя успокаивающе сказал:
— Не бойся, это Леня Мартыненко, сын полка.
Клара украдкой разглядывала Симу и Лену, которые были сейчас совсем иными, чем в классе.
На Симе черное атласное платье с высокими плечами и широкими рукавами, тугой, вшитый клином пояс, от которого вверх к груди и плечам разбегались сборки, делающие Симу непропорционально суженной книзу. У выреза на груди круглая брошь — веночек из переливающихся камушков. У Клары в доме женских безделушек вроде этой брошки не водилось, а Кларе тоже хотелось бы такую брошечку.
Лена была одета по-домашнему: в голубой пушистой пижамке с длинным широким поясом до пола, в голубых туфельках на каблучках, без задников. Под пижамкой белая кружевная блузка. В этом наряде был какой-то особый шик, и Клара, в своем светло-сером платьице с рукавами-фонариками, с беленьким круглым воротничком под самое горло, чувствовала себя совсем маленькой, и ей очень хотелось уйти.
Но тут Лена принесла вазу с яблоками, многозначительно кивнула на дверь — это было всеми понято, потому что Алик чинно сел в кресло и развернул на коленях журнал, Игорь с подоконника переместился на стул и сделал постное лицо, Леня сел на диван, Лена подошла к роялю, Сима заиграла что-то медленное, нежное...
В комнату заглянула миловидная женщина, но не вошла, чтоб не мешать, поманила к себе Лену, сказала ей что-то на ухо. Лена кивнула:
— Хорошо, тетя. Мы немножко. — Потом подошла к окну.
Хлопнула входная дверь, на аллее показались тетя и папа. Он поддерживал тетю под локоть, тетя что-то быстро говорила, оборачиваясь к нему, ее нежное лицо было счастливым. Конечно, ни тетя, ни папа сейчас не думают о ней, Лена это знала, и снова болью и обидой сжалось ее сердце.
Когда-то по настоянию папы приехала тетя, младшая мамина сестра, Лена ее полюбила почти так же, как маму. Ей казалось, что тетя приехала только для нее, что они оба — тетя и папа — живут ради Лены. Так и было, пока между папой и тетей не возникли какие-то особенные отношения. Наверное, папа полюбил тетю. Тетя была похожа на маму, но красивее, Лена видела это. С приездом тети в квартире поселились новые запахи, цветы, красивая мебель и одежда.
Тетя работала модельером, сама шила, могла «из ничего», как она говорила, соорудить моднейший наряд. Она и маме всегда присылала красивую одежду, но мама ее не носила, запихивала в чемоданы, и только после ее смерти Лена постепенно распотрошила желанные тайники.
Лене нравилось то новое, что пришло в их дом вместе с тетей, она тоже хотела быть такой же женственной и обаятельной. Конечно, ни тетя, ни папа не перестали ее любить, она знала, но этот их новый мир, который они оберегали и прятали от Лены, был нестерпимым.
Им теперь трудно было находиться втроем, и тетя с папой часто уходили из дому, то в театр, то в гости, всегда говорили, что скоро вернутся, но приходили поздно — наверное, специально выжидали, когда Лена заснет.
Они разрешили ей приглашать друзей — чтоб не скучала (и не мешала, — добавляла Лена про себя). «Послушать музыку» — называла это тетя. Может быть, они даже сознательно закрывали глаза на эти сборища, и Лена старалась вовсю — назло им...
«Ну, обернитесь же!» — мысленно обращалась Лена к тете и папе, вкладывая в свой взгляд всю волю, чтоб они почувствовали. Не почувствовали, не обернулись! Звякнула калитка. Ушли...
Лена, сделав усилие, с прежним беззаботным выражением лица повернулась к друзьям, торжествующе махнула рукой:
— Ушли в гости!
— Сценка для родителей окончена! Гип-гип-ура! — Игорь снова взлетел на подоконник. — Кончай, Беця, эту духовную семинарию, давайте нашу! — И он, не дожидаясь, когда Сима закончит играть, затянул: — «Когда солдаты пьют вино!..»
— «Пьют вино!» — подхватил Алик.
— «Подружки ждут их все равно...»
— «Все равно!» — гаркнули Алик и Леня.
— «Сижу с бутылкой на окне, не плачь, милашка, обо мне!..»
— «Так будь здорова, дорогая!» — подхватили все: и Витя — послушно, натренированно, — и Сима, и Лена.
Сима брала громкие рокочущие аккорды, комната грохотала.
Клара невольно зажала уши. Но к ней подскочил Алик, схватил за руки, крикнул:
— Пой, Пупка, такой вот турнепс!
Эту песенку из трофейного ковбойского кинофильма Клара слышала, ее примитивные слова запоминались легко. И она тоже запела:
— «Прощай и друга не забудь!» — Но ее тонкий голосишко ничего не добавил к общему крику, и Алик тряхнул ее за руки, скомандовал:
— Громче, Пупка, громче!
Клара стала выкрикивать, как остальные:
— «Твой друг уходит в дальний путь, к тебе я постараюсь завернуть как-нибудь, как-нибудь, когда-нибудь!»
Грохот оборвался, только в рояле еще постанывали струны.
— Лена, действуй, время не ждет, — сказал Игорь, впервые называя Лену по имени. — Что в печи, все на стол мечи!
Лена расстелила на рояле клеенку — стола в комнате не было, только диван, кресло, рояль, цветы в кадках на полу, ковер и большая фотография Лены в узкой рамке над роялем: Лена была с обнаженными плечами, грудь прикрыта пушистой лисой, высокая прическа делала лицо девочки трогательно женским. А может, это фотография молодой Лениной мамы или тети? Таких фотографий Клара раньше не видела, невозможно было даже представить, что так сфотографировали бы Клару или ее маму, и Клара не знала, плохо это или хорошо.
Из тумбочки Лена достала тарелку с нарезанной колбасой, хлебом, рюмки, бутылку, в которой было что-то бледно-розовое, еще бутылку с этикеткой «Портвейн». Поставила на рояль вазу с яблоками, высыпала из кулька конфеты.
Клара представляла день, рождения по-иному, по тем детским впечатлениям, которые сохранились от далекого времени «до войны». Тогда к ней на день рождения приходили подружки, водили «каравай», плясали, ели пюре с котлетами и торт, который мама умудрялась испечь на примусе. Не было никакого вина, зато компота, абрикосового, — сколько угодно, его черпали деревянной ложкой из большой кастрюли. Несколько лет день рождения не отмечался — война. Мама делала обед вкуснее обычного, они с папой что-то дарили Кларе. Вот и все.
Клара не представляла день рождения без нарядного стола с белой скатертью и цветами и чтоб, хоть недолго, были родители... И когда Лена пригласила всех жестом к роялю, у Клары был такой удивленный и растерянный вид, что все расхохотались, а Рябов, который, видимо, решил ее воспитывать сказал:
— День рождения — это же маскировка. Успокоительная пилюля для родителей. Ведь тебя бы не пустили на вечерушку? А на день рождения пустили и подарок дали. Поняла?
— А ты ей, Али-Баба, прохладительного налей, сразу поймет, — сказал Игорь, но взял бутылку сам и налил полный стакан бледно-розовой водички.
Налил и в другие стаканы.
— Ну, за «именинницу», пусть рождается дважды в неделю!..
Клара глотнула. Что-то жгучее, едучее, вонючее влилось в рот, в горло, она поперхнулась, задохнулась, хотела поставить стакан, но Алик схватил ее руку, притянул со стаканом ко рту, и Клара, почти задыхаясь, ничего не соображая, глотала, а все постукивали стаканами по крышке рояля и скандировали:
— Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!
— Пей, Пупочка, веселись, ты же современная девочка, — удовлетворенно сказал Игорь, когда Клара выпила и Алик наконец отпустил ее.
Что было потом, Клара помнила плохо.
Лена притащила гитару. Поставив ногу в туфельке на кресло, что выглядело очень эффектно, положила гитару на колено и, вращая глазами, спела «Кукарачу». Все дружно подхватывали куплет: видно, эта песня тоже была из репертуара компашки.
Стали просить спеть Леню Мартыненко. Сима села к роялю, но Леня сказал, что его песню нужно петь голосом, без музыки, да и вообще, что они понимают в таких песнях...
На Клару Леня по-прежнему не обращал внимания, только когда она допила и поставила стакан, а Лена совала ей бутерброд с колбасой, она перехватила его презрительный взгляд. Ее «подвига» Леня не одобрял.
Поломавшись, Леня вышел на середину комнаты и запел. Песня была о довоенном летчике, который, обманувшись в любви, делает «на высоте двух тысяч метров» «мертвую петлю» и погибает. Сейчас эта гибель казалась бы никчемной, бессмысленной, если бы не то волнение, которое Леня вкладывал в песню, особенно в припев:
— «Так, значит, амба, так, значит, крышка, любви пришел последний час, любил я крепко ее мальчишкой, еще сильней люблю сейчас...»
Голос у Лени хороший, пел он ни на кого не глядя, немного набычившись. Было видно, что песня эта ему близка по-особому, будто о себе поет. И действительно, Леня тосковал. Родители оторвали его от большого и значительного дела, в которое он втянулся, — войны, от взрослых друзей — бойцов, снова посадили за парту, снова хотели сделать ребенком. Война закончилась, нужно учиться, это он понимал, но есть и иные пути, не только детская школа, а родители не понимают, боятся снова потерять его, не пустили даже в летную подготовительную школу в Киеве.
Леня томился, поэтому и прибился к компашке, которая была взрослее всего того, что было в школе. Да и плохо разве собраться, потанцевать, спеть? Где еще это можно? По крайней мере не скучно.
Скатали ковер. Лена достала патефон, пластинки. Танцевали танго, фокстрот — фоксик, вальс, меняясь партнерами.
Клара танцевала со всеми по очереди. Алик, кружа ее в вальсе, подбрасывал чуть не к потолку, и все восхищались, какая она маленькая, легонькая, кругленькая — настоящая Пупочка.
Потом еще пили, из другой бутылки, сладкий душистый жгучий напиток. Кларе он понравился, и она, сама, разгорячившись, налила в стакан и выпила залпом...
Лиц она уже не различала, какое-то верчение фигур, глаз, ртов, какое-то верещание голосов, музыки, какие-то руки кружили, похлопывали, пощипывали ее. Что-то говорил о Нике Гарри, что-то нехорошее, и все смеялись. Клара поддакивала и смеялась тоже. На минутку до нее донеслись обрывки фраз из разговора Лены и Игоря, которые разглядывали на диване подарки, о том, что кусок шифона легко пойдет на базаре — очень выгодный узор, — значит, снова можно организовать чей-нибудь «день рождения».
Игорь спросил Симу, можно ли у нее, но Сима сказала, что маму не проведешь, она и так уже что-то подозревает. Тогда Лена предложила Клару, но Игорь отверг: у Клары принципиальный отец, можно погореть. Позвали Хомячка, который не принимал такого бурного участия в веселье, как другие, только немного потанцевал с Кларой и Леной. Кларе он сказал, что его отец погиб при освобождении этого города, и Клара догадалась, что Витя — сын того генерала, над скульптурой которого работает Никина мама.
Предложили следующий «день рождения» отметить у него.
— Мама, конечно, согласится, — сказал Витя, — ради меня, но мне не хотелось бы ее тревожить...
— Пусть пойдет к соседям, ей тоже вредно все время быть одной, — бесцеремонно перебила его Лена.
— Хорошо, — покорно согласился Витя.
Кларе стало жаль шифона: лучше бы мама сшила себе блузку, ведь у нее ничего красивого еще не было, а теперь вот отнесут шифон на толкучку. Но тут ее подхватил Игорь и объявил, что сейчас они покажут акробатический этюд. Он подбросил Клару себе на плечо и быстро перевернул. У Клары задралось платье, все смеялись, а Клара никак не могла дотянуться до подола, одернуть его, потому что не отпускал Игорь.
Клара заплакала. Алик стал ее утешать:
— Пупка, да это же здорово, настоящий цирк! Моментик — закачаешься!
Игорь снова закружил Клару по комнате, не обращая внимания на ее слезы.
Но тут Кларе стало плохо, ее повели в ванную.
Она сидела на табуретке, склонясь над раковиной, Витя поливал ее голову водой. А в комнате продолжали веселиться...
Кларе хотелось одного: поскорее уйти, оказаться дома и чтоб вообще ничего этого не было. Что она скажет маме... папе...
Клара завидовала Нике, которая отказалась пойти. А вот у нее не хватило духу. Да что кривить душой — ей ведь даже польстило, что ее пригласили.
Кларе было стыдно. Она попросила Витю, чтоб он помог ей уйти не прощаясь.
Витя увел Клару. Леня бросил: «Пока!» — и ушел с независимым видом. Водки он не пил. От одного запаха самогона его мутило. Размахивал стаканом, как и другие, а потом быстрым движением выплескивал через плечо. Со стороны могло показаться, что он лихо опрокинул стакан в рот. Нет, он не может отравлять свой организм алкоголем, ни единой каплей: летчик должен быть абсолютно здоров. Девочки его не привлекали, особенно такие, как Сима и Лена. Порхающие над действительностью мотыльки. Дотронься до них — пыльца слетит, а под нею — ничего...
Леня часто, в разгар веселья, покидал компашку, к этому привыкли. И никто не уговаривал его остаться.
Алик подмигнул Игорю. Тот потянул Лену за руку. Лена опустила голову, покорно пошла за ним. Все то, что должно быть, когда они останутся вдвоем в беседке, отгороженной, казалось, от всего мира плотной стеной плюща, цветов, деревьев, укутанных в темноту, тяготило Лену, но сказать об этом она не решалась, да Игоря ее состояние и не интересовало. Лена даже не обижалась: видно, так и должно быть. Она опасалась, что Игорь может выдать ее, разболтать, если она будет строптивой. «Не я — так другой, ты же современная девочка. А мы с тобой — друзья...» Говорить Игорь умел. Знакомые понятия приобретали в его устах иное значение, все становилось легким, возможным.
Хлынувшие на экраны трофейные зарубежные фильмы убеждали в правоте Игоря, демонстрируя новые моды, новые отношения, создавая новый идеал женской красоты. Длинная сигарета зажата в тонких пальцах, вьется беззаботный дымок, медленно, будто нехотя, попивается вино из хрустальных рюмок, расслабленная поза — нога на ногу, оголенное колено, откровенный призывный взгляд и поцелуй во весь экран, останавливающий дыхание. А платья, прически!.. Все это включалось в понятие «современная девочка», которое, с легкой руки Игоря, прижилось в компашке...
О своих отношениях с Игорем Лена ничего не говорила Симе, но Сима догадалась сама. Оказывается, между нею и Аликом происходило то же самое.
Общая тайна еще больше сдружила их, и обе они не знали, что Алик и Игорь, похваляясь, полунамеками рассказывают в мальчишечьей компании о том, что, как казалось подружкам, известно только им четверым...
5
Витя проводил Клару до самого дома. Закрывая рот платком, Клара сказала маме, что отравилась колбасой и ей плохо. Папы, к счастью, дома не было. Мама развела соду, Клара выпила целую литровую банку; ей стало лучше, она уснула.
Но утром встать Клара не могла: мутило, тошнило, кружилась голова. Школу она пропустила.
Пока папа не ушел на работу, Клара притворялась, что спит. Как только за папой закрылась дверь, к ней подошла мама.
— Клара, объясни, пожалуйста...
— Была несвежая колбаса... — начала Клара, пряча глаза.
— Ты была пьяна!
— Ох, мамочка, не мучай меня, мне и так плохо! Ужасно! Отвратительно! Противно! Никогда так противно не было! — Клара откинулась на подушку и заплакала с закрытыми глазами.
— Ладно, будем считать, что ты получила хороший урок. Но обещай, что этого не повторится.
— Слышишь, мамочка, умоляю, прошу, не говори папе! — Клара целовала мамины руки, и они из суровых, сердитых становились ласковыми, гладили, вытирали слезы.
Клара хотела забыть этот вечер. Его не было — и все! Она так умела: отключаться от того, что ей неприятно. Когда они жили в Сибири, в эвакуации, так трудно было дочиста вымыть некрашеные полы. Их даже не мыли, а просто выскабливали ножом. Клара выскоблит кусочек, сядет на табуретку передохнуть, повернется к грязному полу спиной, глядит только на чистое. И ей кажется, что весь пол чистый, никакой грязи нет. Возится она с полом, возится, считает половицы — сколько вымыто, сколько осталось. А потом придет мама, домоет пол да еще похвалит Клару...
Мама написала записку классному руководителю, что у Клары болела голова.
— Ну, как компашка? Ты довольна? — спросила Ника.
— Потом, — ответила Клара, хотя твердо знала, что и потом и никогда ничего не расскажет Нике.
На переменке все вышли из класса, Клара осталась переписывать домашнее задание. Когда доставала портфель, из парты выпала записка:
«Привет прогульщикам и симулянтам! Будь нема, как могила!»
Конечно, это сунула Лена или Сима.
На следующей перемене Лена и Сима потащили Клару к окошку в углу коридора, где всегда велись секретные разговоры. Наперебой стали говорить, как они отлично повеселились, а Клара сама виновата, не нужно было столько пить. Мальчишки всегда заставляют, им весело, когда девчонка напьется. Вначале они тоже попадались, а теперь приловчились, пьют немного и только вино, а то розовое — подкрашенный самогон, он и вола с ног собьет... Мальчики шлют Кларе привет и сочувствие, надеются, что она в компашке будет своим человеком, все поймет правильно, ведь она современная девочка...
Клара не могла и рта раскрыть. Сима и Лена были такими милыми, наговорили ей столько хороших слов и комплиментов, что настроение у Клары поднялось. Особенно ей польстили слова: «Алик тобой покорен!» Алик Рябов, Али-Баба, — это что-то недосягаемо загадочное, любой девочке польстило бы его внимание.
После уроков, оставшись с Никой вдвоем, Клара вяло сказала, что все было, как обычно на дне рождения: танцевали, ели, веселились, но ей, видно, попалась несвежая колбаса, стало плохо, пришлось уйти раньше... Клара вспомнила, как вышучивали у Лены Нику, ее мужские плечи, размашистую походку, ее неприступность и единственное платье, и она, Клара, тоже смеялась и поддакивала. И вдруг, не зная даже почему, Клара сказала:
— А о тебе все так хорошо отзывались, особенно Гарри...
— Меня это мало трогает, — ответила Ника и вдруг схватила Клару сильной рукой за плечо, притянула к себе, пристально посмотрела в глаза: — Кларка, берегись, не впутывайся!
В ответ Клара только вздохнула. В лагере ей было хорошо с Никой, а теперь... Она слишком серьезная, сложная. Можно ведь и повеселиться, что в этом плохого? Но опять вспомнилось мерзкое состояние опьянения, не испытанное никогда раньше. Нет, лучше его больше и не испытывать. И Клара покорно, как нашалившая девочка, прильнула к Нике:
— Хорошо Никочка, больше не буду.
6
Никто не знал, почему вдруг так срочно уехала Лена с тетей. Не знал этого даже ее отец. В последнее время Лена часто пропускала школу. Ей нездоровилось: кружилась голова, тошнило, знобило. Она не отвечала на телефонные звонки, избегала своих друзей по компашке. Они с Симой быстро догадались, что случилось, а тетя продолжала водить Лену по врачам, пичкать таблетками и порошками. Девочкам было страшно: то, что происходит с Леной, ни с чем сравнить нельзя.
Почему-то раньше об этом совсем не думалось. Пока еще можно скрывать, а потом? Что потом?..
Даже когда Лена молчала, в ее застывшем взгляде постоянно жил один вопрос: «Как быть? Что делать?»
Как бы хотелось Лене снова стать маленькой девочкой, на которую еще никакого внимания не обращают мальчишки. Девочки живут весело и беззаботно. Разве их ссоры, обиды — это та горечь и боль, тот страх, через которые сейчас проходит она? А впереди еще самое ужасное! Нет, никого не винила Лена — только себя, себя, трижды себя!
Она категорически отказалась от свидания с Игорем, и он небрежно, с обычной своей ухмылочкой, которую Лена хорошо чувствовала даже по телефону, бросил:
— Не пожалей, Штучка! Я сейчас такую цацу обламываю...
— Тоже внушаешь, что она современная девочка?
— Ха-ха! — самодовольно пырхнул в трубку Игорь.
Раньше ей даже нравилось в Игоре его самодовольное нахальство — не какой-то там слюнтяйчик. А теперь... Ох!..
Лена кружила по комнате, по саду. Старалась поменьше сталкиваться с тетей, отца почти не видела. Все время проводила в своей комнате наверху, вниз спускалась, когда никого дома не было.
Отец этого не замечал, но глаза тети тревожно следили за Леной. Беспокойство тети проникало даже наверх, в комнату Лены, по стенам, через пол.
Лена слышала, как тетя ходит туда-сюда, от окна к двери, от двери к окну, скрипит старый паркет (ковер убрали, когда к Лене зачастила компашка). Трогает клавиши — одну, другую, незавершенные звуки повисают, как вопросы...
Если бы можно было кому-то рассказать — такому человеку, который прежде всего понял бы не то, что Лена совершила плохое, а то, как отчаянно, безвыходно плохо ей сейчас. А разве тетя способна на это? Она занята своей любовью к ее, Лениному папе, вот-вот свадьба, какое им обоим дело до Лены? Папа — тот вообще в другом мире, не достучаться уже ей к нему никогда. Да и все люди сейчас в другом мире, и школа, и все-все, даже Сима, которая в душе радуется, что это стряслось не с нею. А Лена — одна, в своем маленьком мирке, тесном, как бочка, скованная стальными обручами, — не вырваться, можно только задыхаться и ждать конца... И все-таки рассказала она все тете. Кому же еще?
Захлестнутая отчаянием, она не услышала, как тетя поднялась по ступенькам, стала на пороге.
— Леночка! — Тетя смотрела тревожно, с участием. — Ведь я тебе как мать...
Лена отрицательно покачала головой и подумала о маме: а маме она рассказала бы? Рассказать маме тоже было бы трудно, даже невозможно — мама была такая строгая. Но при маме с Леной такого никогда бы и не случилось, это Лена знала твердо.
Тетя села на маленькую скамеечку возле дивана, на Лену повеяло нежным запахом, закружилась голова. Лена ткнулась носом в пуховую шаль, которая укутывала ее с головы до ног.
— Прошу тебя, Леночка, доверься мне, ведь ты мне дорога... — Тетя положила мягкие руки на ее колени, заглянула снизу в глаза, умоляюще, просительно.
Лена поежилась, зажмурилась, чтоб не видеть этих красивых, очень маминых глаз, сказала:
— Зачем вы так говорите? Вы же любите не меня, а папу. — Сказала и посмотрела на тетю.
Тетя покраснела, но взгляда не отвела.
— Любовь не спрашивает, прийти ей или нет. Да, я полюбила твоего отца, пожалела: не очень он счастливый... Но тем более я и тебя люблю, ведь ты не только дочь моей родной сестры, но и человека, который дорог мне! Поверь, Леночка! — Тетя хотела притянуть Лену к себе, сесть рядом, но Лена отстранила ее.
— Нет, нет, не надо, не трогайте! (Тетя снова опустилась на скамейку.) Вы не можете меня любить, вы же ничего не знаете!
Как тетя говорила об ее отце, какое у нее было лицо! А что у нее, у Лены? Разве Игорь — это любовь? Как о нем говорить?
Лена содрогнулась. Тетя заметила, истолковала по- своему:
— Я думала, ты меня поймешь, не осудишь. Ведь ты большая девочка, тебе шестнадцать...
— Я не о том вовсе, тетя!.. — Лена заплакала в голос.
Тетя испугалась, стала гладить ее по голове, говорить какие-то слова, которых Лена не слушала.
Внезапно Лена перестала плакать, снова отвела от себя тетины руки, сказала решительно, обреченно:
— Сядьте, тетя, я все вам расскажу, другого выхода у меня нет. И все равно... этого не скроешь...
Провожали их только папа и Сима. Ехали они в тот город, где раньше жила тетя, где когда-то родилась Ленина мама, где похоронена бабушка и еще живут какие-то родственники, которые им помогут устроиться на новом месте, пока папа добьется перевода.
Сима заплакала, ткнулась Лене в ухо, прошептала: «Ни пуха ни пера...»
Папа поцеловал Лену сдержанно, тете пожал руку.
Поезд тронулся, увозя Лену навсегда из города, где так неожиданно и печально закончилось ее детство.